Баунти

Простенький, изрисованный лаком для ногтей. Сердечки, цветочки, полоски и закорючки — память об одиночестве. Не таком, как сейчас — о вынужденном и ненавистном. Давно пора было выкинуть аппарат, но что-то не давало.

Длинные гудки сменил сонный голос:

— Слушаю.

— Я сломала ногу.

Игорь помолчал. Птаха могла бы поклясться, что он загоняет поглубже злорадство, чтобы не просочилось в слова и фразы.

— Понятно. Я сейчас приеду, — наконец прозвучал дистиллированный ответ.

Игорь повесил трубку.

Птаха бросила мобильник и покопалась в куче барахла на столе, выуживая облатку с обезболивающим. Для верности съела сразу две таблетки, разжевывая и морщась от мерзкой горечи. Запить было нечем, а тащиться за водой на кухню не хотелось.

У нее онемел язык и щеки, но нога так и не прошла. Болела, болела. Болела… Боль вытеснила все остальные ощущения, даже сигаретный дым стал безвкусным и пустым. Птаха откинулась на спинку дивана, смотрела в потолок и считала дощечки. Выкрашенная в темный цвет вагонка колыхалась, словно желе, то оплывая потеками, то выгибаясь вверх. Вместе с ней плыла Птаха, все время сбиваясь со счета.

… Отец был не в духе. Он сердито сопел, как ворочающийся в берлоге медведь, вздыхал, но не отрывался от своего занятия — оценки нового экземпляра коллекции. Буря должна была разразиться после, когда будет перевернута и осмотрена последняя страница. Птаха сидела в кресле напротив папиного стола, обнимала колени, с ужасом глядя поверх них в угол за шкафом.

Здесь редко бывало светло. Драгоценные книги, запертые в стеклянных клетках, не любили солнца. Как вампиры. Поэтому и без того крошечное окно всегда закрывали тяжелые шторы. Багрово-красные, каким и полагается висеть в логове вампиров. Настольная лампа на длинной ноге, похожая на нахохлившуюся цаплю, изливала свет строго вниз. Лишь жалкие крохи рассеивались в стороны, отражаясь от лакированной столешницы и блуждая в стеклах витрин.

У Птахи свербело в носу от книжной пыли. Казалось, все ноздри изнутри уже покрылись ей и теперь иссыхали, как и страницы мертвой истории, которую терзали на столе. Хотелось чихнуть, но Птаха терпела. Резкие звуки вредны для мумий.

Отец разогнулся, бережно закрывая книгу. Оперся на стол локтями, сцепляя под подбородком пальцы. Отраженный от лакового глянца свет озарял его лицо снизу, превращая в жуткую маску, лишенную глаз. Но даже не видя их, Птаха ощущала всю тяжесть взгляда.

— Как ты могла? Алиса, как? — в голосе отца слышалась усталость.

— Птаха.

— Что?

— Меня зовут Птаха, — упрямо повторила она, косясь на движущиеся тени в углу.

— Хватит!

Отец так грохнул ладонью по столу, что подпрыгнула книга.

— Хватит страдать ерундой! Сколько можно жить в выдуманном мире и изводить нас?! Эта мерзкая, отвратительная кличка вместо имени, данного родителями. Дурацкие выходки почти каждый день. Байрон! Что тебе сделал Байрон?! Ты хотела насолить Свете и не пожалела несчастную птицу ради этого? Ты… — отец почти задохнулся, подбирая слова.

— Ты… Да ты хоть представляешь, что испытала Света найдя его оторванные крылья у себя в постели?! Ты представляешь это, маленькая дрянь?!

Он кричал и кричал, распаляясь и от собственных слов и от того, что она не пыталась оправдаться. Кричал и колотил по столу кулаком, не обращая внимания на томик, который еще несколько минут назад держал с таким трепетом. Птаха почти не разбирала слов — уши будто залило водой — лишь крепче обнимала подтянутые к подбородку колени и смотрела… Между шторами и витриной сгущалась тень. Наливалась сплошной чернотой, приобретая знакомые очертания. Мощный торс, будто бы перебитый посередине линией угла, крепкие толстые лапы и крупная голова, наклоненная перед атакой, почти слившаяся с черным телом. Ее песик, ее Баунти пришел защитить хозяйку.

Наполненный мраком силуэт недолго оставался четким. Поползли по стенам извилистые змейки-трещинки, наполняясь силой, ширясь, как разломы при землетрясении. Они крались по обоям, перебирались на стекла витрин, на потолок, пожирая весь свет на своем пути. Фигура собаки стала уродливой кляксой, расплескавшейся за спиной отца. Похожая на бесформенного паука, она росла, заполняя собой каждый миллиметр пустого пространства. Хрипло и жарко дышала ему в затылок. Нависала сверху тягучими черными нитями. А он не слышал и не чувствовал этого.

Птаху колотила дрожь. Как заклинание или мантру, она шептала без остановки:

— Папа, не кричи. Твои книги, папа, им вредно. Папа, не кричи, папа… — Ты не оставила мне выбора! Ты… Он поперхнулся на полуслове и повалился вперед, упираясь грудью в столешницу. Птаха наконец смогла увидеть его глаза, в которых застыла смесь удивления и обиды. Отец силился что-то сказать, но изо рта вместо слов вытекла струйка темной слюны. Пробежала по подбородку и свесилась вниз, играя алыми бликами в свете лампы.