Птаха наряжала елку, когда в гостиной стало чуточку темнее. Блики на стеклянных шарах едва заметно потускнели, а огоньки мигающей гирлянды стали казаться ярче. Совсем незначительно, на какой-то мизер, но этого хватило, чтобы Птаха испуганно замерла. Страшная мысль заставила подпрыгнуть сердце: «Он пришел».
Добавить в моё избранное
12 мин, 28 сек 19132
Чернота утробно рыкнула и пошевелилась, словно стараясь раздвинуть тесные стены. Чавкнуло, будто бы причмокнул губами великан, за первой струйкой хлынул целый поток крови, расплескиваясь об стол и замарывая красным обложку старой книги. Завоняло чем-то отвратительным, тошнотворно теплым и страшным.
Птаха хотела закрыть глаза, но веки не слушались. Все тело онемело, превратилось в камень неподвластный разуму. Ей оставалось только наблюдать.
Тело отца дернулось, клюнуло головой вперед и резко выпрямилось, как марионетка, которую дергают за ниточки. Его голова свешивалась набок, и вся грудь была залита кровью, но глаза все еще были живыми. Они блестели животным ужасом и болью, и с бессловесной мольбой смотрели на Птаху. Так смотрят на взрослых маленькие дети, когда не понимают что происходит, почему им так больно. Беззащитно, с надеждой.
И Птаха оттаяла. Моргнула, распрямляя ноги, в которые тут же впились тысячи невидимых иголок. Осторожно ступив на пол, встала и шагнула к нему.
— Папа… По щекам текли слезы, а горло сжимало судорогой, но она продолжила. Это было важно. Чтобы он понял. Наконец, понял. Тогда ему станет легче, если понимаешь за что — всегда легче.
— Папа, я не виновата. Ты сам… Понимаешь? Что тебе стоило просто любить меня? Как Стаса, как Свету? Что тебе стоило?! Что?!… — она замолчала, унимая рыдания. Тихо сказала. Не ему — теням:
— Теперь ты мне уже не нужен. Теперь ты можешь не любить меня, не делать вид, что любишь.
Черная клякса тени дрогнула, пошла едва видимыми волнами, заставляя мелко вибрировать стены. Тело отца дернулось, глаза расширились еще больше и угасли, мгновенно подергиваясь мутью смерти. Натянулась на груди рубашка, будто вдруг стала меньше на несколько размеров. Под ней двигались, ходили ходуном ребра, как струны, которые перебирает неумелая рука. Темнота влажно хлюпала и хрустела, терзая уже мертвое тело, дергая его из стороны в сторону, заставляя вихляться нелепой сломанной куклой. На пол капала кровь, и шлепалось что-то еще, мокро ударяясь о доски.
Птаха упала обратно в кресло и разрыдалась. Жалость и тоска рвались наружу, вытекая с соленой влагой, капая с подбородка и разбиваясь об пол. И ей становилось легче. С каждой минутой отступала горечь, что копилась долгие годы. Вместо нее приходил покой и умиротворение. Слезы горя незаметно превратились в слезы облегчения.
Когда Птаха успокоилась, песика уже не было. Он ушел тихо, оставив на паркете сломанную игрушку. Отец лежал на животе, неестественно вывернув шею, и глядя мертвыми глазами на витрину с самыми дорогими экспонатами. В его спине чернела рваная дыра, вытянутая, как прорезь в копилке. Среди неровных обрывков плоти сахарно белели осколки костей…
Птаха хотела закрыть глаза, но веки не слушались. Все тело онемело, превратилось в камень неподвластный разуму. Ей оставалось только наблюдать.
Тело отца дернулось, клюнуло головой вперед и резко выпрямилось, как марионетка, которую дергают за ниточки. Его голова свешивалась набок, и вся грудь была залита кровью, но глаза все еще были живыми. Они блестели животным ужасом и болью, и с бессловесной мольбой смотрели на Птаху. Так смотрят на взрослых маленькие дети, когда не понимают что происходит, почему им так больно. Беззащитно, с надеждой.
И Птаха оттаяла. Моргнула, распрямляя ноги, в которые тут же впились тысячи невидимых иголок. Осторожно ступив на пол, встала и шагнула к нему.
— Папа… По щекам текли слезы, а горло сжимало судорогой, но она продолжила. Это было важно. Чтобы он понял. Наконец, понял. Тогда ему станет легче, если понимаешь за что — всегда легче.
— Папа, я не виновата. Ты сам… Понимаешь? Что тебе стоило просто любить меня? Как Стаса, как Свету? Что тебе стоило?! Что?!… — она замолчала, унимая рыдания. Тихо сказала. Не ему — теням:
— Теперь ты мне уже не нужен. Теперь ты можешь не любить меня, не делать вид, что любишь.
Черная клякса тени дрогнула, пошла едва видимыми волнами, заставляя мелко вибрировать стены. Тело отца дернулось, глаза расширились еще больше и угасли, мгновенно подергиваясь мутью смерти. Натянулась на груди рубашка, будто вдруг стала меньше на несколько размеров. Под ней двигались, ходили ходуном ребра, как струны, которые перебирает неумелая рука. Темнота влажно хлюпала и хрустела, терзая уже мертвое тело, дергая его из стороны в сторону, заставляя вихляться нелепой сломанной куклой. На пол капала кровь, и шлепалось что-то еще, мокро ударяясь о доски.
Птаха упала обратно в кресло и разрыдалась. Жалость и тоска рвались наружу, вытекая с соленой влагой, капая с подбородка и разбиваясь об пол. И ей становилось легче. С каждой минутой отступала горечь, что копилась долгие годы. Вместо нее приходил покой и умиротворение. Слезы горя незаметно превратились в слезы облегчения.
Когда Птаха успокоилась, песика уже не было. Он ушел тихо, оставив на паркете сломанную игрушку. Отец лежал на животе, неестественно вывернув шею, и глядя мертвыми глазами на витрину с самыми дорогими экспонатами. В его спине чернела рваная дыра, вытянутая, как прорезь в копилке. Среди неровных обрывков плоти сахарно белели осколки костей…
Страница 4 из 4
