Стоять на послеполуденной жаре было непривычным и нежеланным для людей Ларсы. Обычно в такое время они еще отдыхали в тени своих домов. Кто спал, кто пил пиво, кто, только-только проснувшись, лишь начинал заниматься домашней работой. Но сейчас жителям Ларсы пришлось покинуть привычные дела, изменить прежним привычкам.
Добавить в моё избранное
12 мин, 54 сек 4729
В последний миг их жизни, когда белый блистающий огонь, подобно гигантской птице полностью раскрыл свои крылья, Энкиду ощутил неподвластную человеческой мысли полноту блаженства. Блаженства, пронизанного на каждую толику невероятной, нестерпимой полнотой чужой боли.
Глаза застил тьма, что приходит порой после слишком яркого света. Энкиду пошатнулся и Гильгамеш подхватил его.
Когда Энкиду очнулся, сил не было. Он сидел не берегу реки. Гильгамеш обнимал его за плечи. Во рту пересохло сухо, а по лицу Энкиду текли слезы.
Пока оставаясь золотым, но медленно окрашиваясь в рыжину и по самому краю становясь бледно-алым, солнце медленно начинало свой путь к горизонту. Праздник по случаю победы над демонами длился уже довольно долго, пиво лилось рекой, а освободителям поднесли кувшины с пальмовым вином. Во дворе царского дворца Гильгамеш и Энкиду сели на овечьих шкурах, чтобы пить его вместе с энзи Ларсы. Играли флейты и звенели бубны. Две молодые жрицы Инанны устроили свой огненный танец на радость воинам из Урука.
Подняв новый тост за победу вместе со старейшинами города, Гильгамеш обернулся, чтобы соприкоснуться краем своей узорчатой чаши с чашей Энкиду:
— За освобождение Ларсы от проклятия ее, от тяжкой ноши, что сбросила она со своих плеч.
Экиду мягко улыбнулся ему в ответ:
— За победу, сердце мое!
Золото закатного солнца отражалось в его больших темно-карих глазах, тончайшими змейками бликов струилось по светло-каштановым кудрям. И от этих ли отражающихся солнечных лучей, или же от того, что сила божественного огня все еще постепенно угасала внутри, казалось, что глаза Энкиду сами сияют. Он выпил изрядно пальмового вина, и движения его были не так отточены и красивы, как обычно. И под отсветами внутреннего огня таилась печаль, тихая, едва уловимая, словно звуки колыбельной песни. Но от того не менее сильная.
«У него тело мужчины и сила мужчины, а душа — женщины, — говорила про Энкиду Арамму.»
— От того мне так легко понять его, а тебе — так сложно. Все правда, — подумал Гильгамеш, — пока не спрошу его прямо, не сумею понять.«И он взял Энкиду за локоть, и почувствовал радость от прикосновения к его коже:»
— О чем ты задумался? Разве победа наша, избавление Ларсы от жестоких демонов не радует тебя? Разве ты не слышал, как благодарили нас горожане? Разве зря они устроили праздник в нашу честь?
Энкиду нашел ладони царя и столь же мягко сжал их в своих руках.
Взгляд его излучал преданность и искреннюю любовь, вот только печаль не угасала.
— Сердце мое, ты прав. И радуется душа моя, что теперь ноша упала с их плеч, что покинули жителей Ларсы страх и страдание. Но если ты спрашиваешь, отчего печаль моя, то скажу я. Многих врагов способен сразить Небесный огонь, и многих врагов способна сразить мощь неба и земли. Вот только… Кажется мне, сердце мое, что Небесный огонь предназначен не для этого.
Глаза застил тьма, что приходит порой после слишком яркого света. Энкиду пошатнулся и Гильгамеш подхватил его.
Когда Энкиду очнулся, сил не было. Он сидел не берегу реки. Гильгамеш обнимал его за плечи. Во рту пересохло сухо, а по лицу Энкиду текли слезы.
Пока оставаясь золотым, но медленно окрашиваясь в рыжину и по самому краю становясь бледно-алым, солнце медленно начинало свой путь к горизонту. Праздник по случаю победы над демонами длился уже довольно долго, пиво лилось рекой, а освободителям поднесли кувшины с пальмовым вином. Во дворе царского дворца Гильгамеш и Энкиду сели на овечьих шкурах, чтобы пить его вместе с энзи Ларсы. Играли флейты и звенели бубны. Две молодые жрицы Инанны устроили свой огненный танец на радость воинам из Урука.
Подняв новый тост за победу вместе со старейшинами города, Гильгамеш обернулся, чтобы соприкоснуться краем своей узорчатой чаши с чашей Энкиду:
— За освобождение Ларсы от проклятия ее, от тяжкой ноши, что сбросила она со своих плеч.
Экиду мягко улыбнулся ему в ответ:
— За победу, сердце мое!
Золото закатного солнца отражалось в его больших темно-карих глазах, тончайшими змейками бликов струилось по светло-каштановым кудрям. И от этих ли отражающихся солнечных лучей, или же от того, что сила божественного огня все еще постепенно угасала внутри, казалось, что глаза Энкиду сами сияют. Он выпил изрядно пальмового вина, и движения его были не так отточены и красивы, как обычно. И под отсветами внутреннего огня таилась печаль, тихая, едва уловимая, словно звуки колыбельной песни. Но от того не менее сильная.
«У него тело мужчины и сила мужчины, а душа — женщины, — говорила про Энкиду Арамму.»
— От того мне так легко понять его, а тебе — так сложно. Все правда, — подумал Гильгамеш, — пока не спрошу его прямо, не сумею понять.«И он взял Энкиду за локоть, и почувствовал радость от прикосновения к его коже:»
— О чем ты задумался? Разве победа наша, избавление Ларсы от жестоких демонов не радует тебя? Разве ты не слышал, как благодарили нас горожане? Разве зря они устроили праздник в нашу честь?
Энкиду нашел ладони царя и столь же мягко сжал их в своих руках.
Взгляд его излучал преданность и искреннюю любовь, вот только печаль не угасала.
— Сердце мое, ты прав. И радуется душа моя, что теперь ноша упала с их плеч, что покинули жителей Ларсы страх и страдание. Но если ты спрашиваешь, отчего печаль моя, то скажу я. Многих врагов способен сразить Небесный огонь, и многих врагов способна сразить мощь неба и земли. Вот только… Кажется мне, сердце мое, что Небесный огонь предназначен не для этого.
Страница 4 из 4
