Пожалуй, такое жилище больше подошло бы старухе с прошлым или, на крайний случай, пожилой тетушке, но обитал в нем одинокий холостяк — мой дядя, троюродный брат отца.
Добавить в моё избранное
12 мин, 23 сек 7107
Я не хотел обзаводиться этой оболочкой, позволявшей лишь крутить шеей, но меня одолели болванчики.
Болванчики имеются всюду — просто раньше я не замечал этого. Они кивают и качают головами, и главное — каждый из них скрывает собственный секрет. Но меня больше не интересуют чужие тайны.
Пока срастались мои кости, изломанные, точно халат даоса на книжной иллюстрации, меня донимали вопросами, желая восстановить ход событий в дядиной квартире. Я зло отмалчивался, подавая голос лишь под действием боли.
Обстоятельства дядиной кончины и остатки дурмана не позволяли свести дело к несчастному случаю — даже с учетом того, что я тоже пострадал. Я перенес то, что принято называть терапией, избавляющей от суицидального синдрома, и не менее неприятное лечение послешокового состояния в специальном заведении.
Я так и не смог восстановить прежнюю подвижность, однако меня это волнует мало. Кроме того, я почти не говорю: слова — те же болванчики, обманки с неприятной начинкой. Я по-прежнему нахожусь в лечебнице — не навсегда, но надолго. Существование здесь не отличается разнообразием, но это меня даже устраивает. Один и тот же распорядок, одни и те же процедуры изо дня в день, те же врачи и медсестры. С другими пациентами я не общаюсь.
Отклонения от рутины редки и обычно приходятся на ночь.
Если дежурит санитар с жесткими складками у рта и пальцами, поросшими темной шерстью, я не засыпаю после общего отхода ко сну, лежу под одеялом и жду. Лампы в палате не горят, и когда открывается дверь, силуэт в проеме виден на фоне синего свечения плафонов в коридоре. Санитар вытаскивает меня из постели и на казенном кресле с колесами вывозит из палаты.
Кресло из металлических трубок старо и облуплено — ведь железо живет долго.
В закутке, выложенным мертвым кафелем, санитар встает передо мной. Его пояс находится перед моим лицом, рука тянется к пуговице под пряжкой.
Он желает радости.
Если я откажусь, вернется боль.
Играя со мной, он кладет ладонь мне на затылок, и я начинаю мерно покачивать головой вперед и назад.
Ко всему нужно относиться просто.
Когда он, наконец, с протяжным вздохом позволяет мне остановиться, ухмылка растягивает его губы.
Улыбка — моя награда.
«Ты понял?» — спрашивал дядя когда-то.
Мне кажется, теперь я смог бы ответить на его вопрос.
Болванчики имеются всюду — просто раньше я не замечал этого. Они кивают и качают головами, и главное — каждый из них скрывает собственный секрет. Но меня больше не интересуют чужие тайны.
Пока срастались мои кости, изломанные, точно халат даоса на книжной иллюстрации, меня донимали вопросами, желая восстановить ход событий в дядиной квартире. Я зло отмалчивался, подавая голос лишь под действием боли.
Обстоятельства дядиной кончины и остатки дурмана не позволяли свести дело к несчастному случаю — даже с учетом того, что я тоже пострадал. Я перенес то, что принято называть терапией, избавляющей от суицидального синдрома, и не менее неприятное лечение послешокового состояния в специальном заведении.
Я так и не смог восстановить прежнюю подвижность, однако меня это волнует мало. Кроме того, я почти не говорю: слова — те же болванчики, обманки с неприятной начинкой. Я по-прежнему нахожусь в лечебнице — не навсегда, но надолго. Существование здесь не отличается разнообразием, но это меня даже устраивает. Один и тот же распорядок, одни и те же процедуры изо дня в день, те же врачи и медсестры. С другими пациентами я не общаюсь.
Отклонения от рутины редки и обычно приходятся на ночь.
Если дежурит санитар с жесткими складками у рта и пальцами, поросшими темной шерстью, я не засыпаю после общего отхода ко сну, лежу под одеялом и жду. Лампы в палате не горят, и когда открывается дверь, силуэт в проеме виден на фоне синего свечения плафонов в коридоре. Санитар вытаскивает меня из постели и на казенном кресле с колесами вывозит из палаты.
Кресло из металлических трубок старо и облуплено — ведь железо живет долго.
В закутке, выложенным мертвым кафелем, санитар встает передо мной. Его пояс находится перед моим лицом, рука тянется к пуговице под пряжкой.
Он желает радости.
Если я откажусь, вернется боль.
Играя со мной, он кладет ладонь мне на затылок, и я начинаю мерно покачивать головой вперед и назад.
Ко всему нужно относиться просто.
Когда он, наконец, с протяжным вздохом позволяет мне остановиться, ухмылка растягивает его губы.
Улыбка — моя награда.
«Ты понял?» — спрашивал дядя когда-то.
Мне кажется, теперь я смог бы ответить на его вопрос.
Страница 4 из 4
