Завтрак у него, как и у всякого человека его круга, происходил в восемь часов утра. Ему подавали крошечный кусочек черного хлеба, половинку яблока, два кофейных печенья, бочку квашеной капусты и бокал фруктового сока. Скушав все это к половине девятого, он имел обыкновение закуривать сигарету и, устроившись на диване, просматривать вчерашние газеты. Когда же по телевизору случалась интересная передача, он отшвыривал газеты и, попыхивая сигареткой, обозревал вчерашние новости.
Добавить в моё избранное
1 мин, 11 сек 4217
Это занятие отнимало у него все дообеденное время. По сей причине, он не обедал, а сразу же после просмотра и обозрения отправлялся на службу. На службе он предпочитал служить: съев горку сладостей, поднесенную кем-нибудь, он тотчас забывался в кратком послеобеденном сне. Если же одной горки сладостей было недостаточно, он приподнимался на локте и, попыхивая сигареткой, кричал:
— Эй, кто-нибудь!
И перед ним тут же возникала вторая горка сладостей. Однако независимо от количества горок, приносимых кем-нибудь, он по мере насыщения все же отдавался во власть липких объятий Морфея.
Сны он любил про детство. В них ярче всего выражалась его поэтическая натура. В сложной галерее красок перед ним проходили безоблачные и теплые дни детства. По пробуждении он ничего не мог вспомнить за исключением тепла и света. Тогда он раздраженно кричал:
— Эй, кто-нибудь! — и после горки сладостей снова погружался в море небытия… Из сверкающего моря детства он выплывал крайне неохотно. С одной стороны, ему хотелось остаться в радужных видениях навсегда, а с другой — внутренние часы показывали время ужина.
Пробудившись, он с удовольствием придвигался к бочке с квашеной капустой и, жадно поглотив содержимое, еще долго скреб холеными розовыми ногтями по пахучим влажным доскам.
И лишь с наступлением ночи он начинал основную жизнь — жизнь человека своего круга. Увидев, что часы испуганно подняли стрелки вверх, он перемахивал через подоконник и устремлялся на капустные поля: быть может, на этот раз его заметит аист и отнесет к родителям, в то искрящееся, светлое море.
— Эй, кто-нибудь!
И перед ним тут же возникала вторая горка сладостей. Однако независимо от количества горок, приносимых кем-нибудь, он по мере насыщения все же отдавался во власть липких объятий Морфея.
Сны он любил про детство. В них ярче всего выражалась его поэтическая натура. В сложной галерее красок перед ним проходили безоблачные и теплые дни детства. По пробуждении он ничего не мог вспомнить за исключением тепла и света. Тогда он раздраженно кричал:
— Эй, кто-нибудь! — и после горки сладостей снова погружался в море небытия… Из сверкающего моря детства он выплывал крайне неохотно. С одной стороны, ему хотелось остаться в радужных видениях навсегда, а с другой — внутренние часы показывали время ужина.
Пробудившись, он с удовольствием придвигался к бочке с квашеной капустой и, жадно поглотив содержимое, еще долго скреб холеными розовыми ногтями по пахучим влажным доскам.
И лишь с наступлением ночи он начинал основную жизнь — жизнь человека своего круга. Увидев, что часы испуганно подняли стрелки вверх, он перемахивал через подоконник и устремлялся на капустные поля: быть может, на этот раз его заметит аист и отнесет к родителям, в то искрящееся, светлое море.
