Крошатся звезды в темной ночи

Мало того: я понимаю, что мне конец.

Я в западне.

Наверняка твари поджидают меня на лестничной площадке.

Я сажусь на пол.

Из улицы доносится песня «Темная ночь». Голос певца то усиливается, то ослабевает. Нельзя сказать точно, как далеко «архаровцы» оставили свой граммофон.

— Темная ночь… Может быть, стоит выпрыгнуть из окна? Но ведь пятый этаж.

— Только пули летят по степи… Я замечаю, что кожа на правой ладони порвана до самой кости. Из раны стекает, как варенье, кровь. Я думаю: как забавно. Если удастся выжить, то нужно найти иголку с нитками и зашить руку.

— Только ветер гудит в проводах… Последний раз окидываю взглядом мое уже бывшее жилище. Стекла выбиты, обои за давностью лет потускнели, лишь с трудом можно разглядеть, что на них изображено (пальмы, белый песок, жгучее солнце). Линолеум грязен: валяются банки из-под лимонада, газеты, полиэтиленовые пакетики; ближе к окну можно разглядеть небольшую мутную лужу.

— Тускло звезды мерцают… Хочется заплакать, но вот только слез больше нет. Я думаю: парадокс. Я могу ощущать боль, радость, злость, обиду, горе, но не получается плакать. Это несправедливо.

Я поднимаюсь и иду в коридор. Наверное, будь у меня сердце, то оно бы сейчас билось с бешенной скоростью.

Вот только не бьется оно.

И мне не страшно. Лишь самую малость.

Чуть-чуть.

— В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь… Выхожу на лестничную площадку, но никого не вижу. Я смотрю на выбитую дверь своей квартиры — прощаюсь. Естественно, я больше не могу здесь оставаться.

Сжимаю крепче рукоятку ножа.

Следует долгое мгновение тишины: слышно, как завывает ветер, слышно, как шумит дождь, слышно, о чем поет граммофон. Затем раздается грохот, от которого вздрагивает пол. Из моей квартиры выбегает «архаровец».

— И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь… Тварь прыгает на меня, вцепляется руками в мою раненную ладонь и рвет кожу. Проходит целая вечность, века и эпохи, как мне кажется, пока я всаживаю нож в грудь «тимуровцу». Но тот как будто не чувствует боли и продолжает кромсать руку.

Но мне не страшно. Практически.

Лишь чуть-чуть.

Я пытаюсь оттолкнуть тварь, но ничего не получается. В моей голове начинает гудеть, мысли вязнуть.

Странно, но от истерзанной руки исходят волны тепла и легкости. Я с ужасом понимаю, что мне нравится, как «архаровец» сдирает кожу.

Я хочу сказать, чтобы он прекратил.

Я хочу вновь залезть в свою кладовку и вспоминать прошлую жизнь.

Я хочу… Волны тепла сменились резкой болью. Тварь задрожала. В руках она держала мою кожу. Я посмотрел на раненную руку и обомлел. Кожи и мяса больше нет — лишь заляпанная давно остывшей кровью кость.

Вот тут я пугаюсь. Страх съедает меня всего. Внизу живота что-то лопается и мне становится трудно моргать глазами.

Хлоп-хлоп.

Веки тяжелы, словно к ним прицепили гири.

Наверное, стоит уже умереть и плюнуть на ту жизнь после смерти, что я веду. Хватит кукол. Хватит помоек. Может, я снова оживу в другом, лучшем мире. Где больше не буду чувствовать. Совсем ничего чувствовать. Еще лучше было бы, если сотрутся и воспоминания. Давно пора забыть дочь и жену. Их больше нет. В принципе, как и меня.

Я тянусь к рукоятке ножа, что торчит из груди «архаровца», но сил нет. Боль не дает думать.

С самого начала моя борьба против этих тварей была бесполезной. Убить «архаровца» можно, но их так много… И сколько я прожил в кладовке? Год? Месяц? День? Иногда мне кажется, что очень долго, а иногда — очень мало. Кажется, что время здесь течет иначе.

Хочется есть. Прожаренное мясо с кровью, яичницу, поджаренную на сале, мандарины, апельсины, яблоки, рыбу… Вот только проблема появляется — я забыл, как сглатывать. Меня убьет нормальная еда. Я потеряю свою драгоценную кожу. Я потеряю человеческий вид.

«Архаровец» хватает меня за щеку и тянет ее на себя. Я слышу, как трещит кожа. Боль сменяется радостью.

Я хочу сказать монстру: не трогай мое лицо.

Но не могу. Язык давно распух и еле вмещается во рту.

Мне осталось чуть-чуть до смерти. Я не хочу больше прятаться и драться. Я знал, что все закончится именно так.

Я вспомнил.

У меня все в жизни хорошо. Даже отлично. Я работаю ночным ведущим на радио, получаю приличные деньги (в месяц около ста двадцати тысяч рублей), я женат на красивой и очень нежной девушке, у меня есть дочь.

Лапушка-дочка.

Принцесса-жена.

Сказка-работа.

Вранье. Жизнь пропитана гнилью, гниль пропитана жизнью. Если у тебя все хорошо — оглянись. Потому что радость всегда сменяется горечью.

Я вспоминаю прогулку с женой под луной. Весна, парк. Слабо горят фонари. Я и она идем к машине после ночного киносеанса. У меня на душе хорошо-хорошо, легко-легко.