Впустии меня

Это были люди искусства, так сказать дряхлеющий «бомонд» нашего замшелого городишки. Кучка художников, литераторов и искусствоведов, матерых журналюг и проповедников постмодернизма, даже один критик на пенсии. Я же принадлежу к почетному легиону писателей неудачников, так и не сумевших реализовать себя на поприще«великого» и«вожделенного». О себе могу сказать немного, ничего необычного во мне нету. Я Густав Вильсе, неудавшийся писатель и вполне сносный публицист. Так, иногда, публикую в местных газетках жалкие статейки на неинтересные темы или лирические рассказики. Этим я и живу, не считая пособия по безработице. Мне пятьдесят шесть. У меня нет ни жены, ни детей. Нету и той, с кем бы я мог поехать за город на пикник или посидеть в обнимку напротив гостиного камина. Я закоренелый холостяк. Есть только собака — полуслепой лабрадор Грей. Мне кажется, он был со мной всегда и, наверное, такой же древний, как и я. Вот так мы оба и коротаем деньки — он на коврике, уткнувшись сухим носом в плинтус стенки, а я у пишущей машинки, за грудой пыльной разлагающийся писанины. Но лучше не буду о наболевшем, а возвращусь к моменту той самой встречи, которая так глубоко повлияла на меня, заставив взглянуть на жизнь под ракурсом, противоречащим здравому смыслу… Так я шел себе, помахивая газетой в такт своей расхлябистой походки, не думая ни о чем. Вокруг не было ни души, шумели густые кроны деревьев, роняя отмершие листья ветру, и тот щекотал их, разбрасывая маленьких сморщенных отщепенцев по булыжной мостовой. Кое-где горели желтые фонари, создавая причудливые тени на гладком камне. Я чувствовал себя уставшим и расслабленным, и был полностью поглощен тусклой атмосферой осиротелой улицы, поглощая безучастным взглядом ее просторы, впитывая в себя ночь.

Внезапно нахлынул сильный порыв ветра и газета выскользнула из моей руки. Ее отбросило в сторону, и она с шелестом понеслась по дороге, растопырив испуганные страницы, пока не врезалась в зеленый фонарный столб неподалеку от меня. Она распласталась, как амеба, прямо у его основания. Я приостановился и стал наблюдать за ней. Просто так, сам не зная почему. И вдруг сзади, со стороны моего правого уха, послышался резкий щелчок или хлопок, точнее нечто среднее между ними. Произошло это неожиданно громко да так быстро, что я не успел опомниться, обернуться и посмотреть. Меня только передернуло, и я инстинктивно вздрогнул, пряча голову в плечи. Следом, через какие-нибудь доли секунды, мне в затылок ударила струя холодного воздуха. Я обернулся.

Это была дыра! Темное отверстие изрыгающее трубные звуки, похожие на горловое пение и еще что-то унитазное. Из дыры било сильным ветром вперемешку с земляной крошкой и щебнем. Я оцепенел, силясь уловить происходящее. Мои ноги словно приковало цепями, и даже если бы я и хотел убежать, то не смог бы. Пока я осмысливал все это, дыра выплюнула на свет нечто темное, грузное и дремучее. Оно приглушенно упало на мостовую, несколько раз перевернувшись через себя. После чего дыра всосалась обратно, затянувшись таким же громким щелчком, как при своем открытии. Я даже не успел почувствовать ее исчезновения, отрешенно глядя на опустевшее место.

Нечто темное оказалась мальчишкой. Это я понял, когда он ко мне подошел и нагло уставился на меня своим курносым взглядом. Я вздрогнул. Смог только выдавить кривое подобие улыбки. Так мы и стояли вместе посреди безмолвной пустынной улицы. Я таращился на него, а он на меня.

За это небольшое время я хорошо разглядел его. Низкий и полнотелый ребенок, с довольно крупной головой и выпуклым лбом. Прямые темные волосы на косой пробор прилизанны к орехообразному черепу. Одет старомодно, если не сказать допотопно. Так одевали своих внучков в давнюю пору прапрабабушки, когда вели их на субботнюю мессу в церковь. Черная бархатная курточка, из-под которой, двумя ажурными облачками, свисает кружевной воротничок, темные бархатные панталончики, белые хлопковые гольфики. Черные лакированные туфельки с золотыми пряжками. Вообще, от одного вида этого сладкопряного чуда, любая старушенция пришла бы в утопичное умиление и ярый восторг!

Мальчик каверзно лыбился.

Прищурив правый глаз, он попятился назад, пряча свои кулачки в карманчики курточки.

— Привет, — сказал мальчик.

Я облизал пересохшие губы.

— То есть.

— выдохнул я, не имея понятия, что говорить. Все мысли вдруг разом исчезли, оставив взамен непривычную пустоту. Тут я нашелся и, сам не зная почему, произнес нудную и очень взрослую фразу:

— Что ты тут делаешь, мальчик, один ночью? Разве ты не знаешь, что нельзя так поздно гулять. Это очень опасно! И куда только твои родители смотрят!

Мальчик залыбился еще шире. У него оказались крупные щелисто-лопатистые зубы, но симпатичные яблочные ямочки на округлых щеках, превращали все это безобразие, в умильную нелепость.