Впустии меня

Я продолжал поучать юнца о многочисленных опасностях, которыми чревата для детей ночная прогулка, но тот лениво зевнул, не обращая внимание на мой треп, достал из кармана панталон большую сочную сливу и надкусил ее мясистый бочек.

Тогда до меня дошло — ему абсолютно все равно, что я говорю, ему на это попросту начхать!

Глупо говорить о каких-то опасностях, когда на твоих глазах из дыры вываливается живой ребенок, да еще после такого удара остается целехоньким и без единого синячка.

Приняв самый непринужденный вид на который только был способен, я подошел к нему, погладил по головке и спросил:

— Как тебя зовут, малыш?

Мальчик покончил со сливой и начал смачно обсасывать косточку. Тщательно обглодав ее, он зажал косточку между толстыми пальцами и прицелился в мою сторону. Я заслонился рукой, ожидая атаки. Но он видимо передумал, и с все тем же ехидным видом пульнул ее в сторону. Косточка растворилась в ночном мраке.

— Лолси-Люфа Фараду фон Юджин, — с напускной важностью произнес мальчишка, приобретя вдруг величественный вид.

— Я, его светлейшее величество, его высокопочтейнешее превосходительство, сверхобожаемый и вселюбимейший граф Пафурии-Лямзы, наместник черных земель Квадентарта и властелин Грустного Озера Лебединой Пустоши.

Отпрыск ужасно картавил, прихихикивал, глотал слова и захлебывался слюной, и вообще вся его манера вести разговор сквозила этакой язвительной вертлявостью.

Я втихаря усмехнулся, взирая на то, как маленький сосунок корчит из себя королевича. Я подумал, у него богатая фантазия, хотя может он действительно граф этой Пафурии, если возник из неоткуда. Кто знает, что еще за дыры придумает человечество… Я решил много не задумываться над этим и принимать все происходящее как должное.

— Тогда, какого черта, ты тут делаешь? — не выдержав, брякнул я, вытаскивая из кармана рубашки сигарету и закуривая.

— А я сбежал от них, — хихикнул мальчишка, и подошел ближе.

— Пусть эти вшивые недоноски почешут свои грязные задницы за моей особой. Вот будет смеху, когда они узнают об этом. Мой слуга, Хилберт получит сполна! Сначала палками по спине, потом, ему зашьют рот крючками-иглами и залепят воском глаза, чтобы было без меры больно. Посадят на кол, напихав в рот соленой серы, обмотают тугими веревками и смочат нефтью. Потом подпалят и будет славный фейерверк. Красотище! Хотя, если б это было моей догадкой, я бы привязал его конечности к тягучим колотушкам. Колеса крутились бы, растягивая его набухшую плоть и разрывая ее на кусочки! Опосля, разрезал бы его живот, нашпиговал тухлой крольчатиной и кинул бы на съедения Кармарийским псам. Было бы ужасно занятно наблюдать, как они пожирают его тело, ломая ему кости.

Никогда в жизни я не слышал ничего подобного из уст кого-либо, а тем более маленького мальчика. Ничего более скверного и омерзительного, чем это! Это было жестокое бахвальство, произнесенное с большим удовольствием, и с еще большим злорадством. Некий странный необузданный бред… — Сколько тебе лет, мальчик? — спросил я, нервически попыхивая сигаретой и всматриваясь в его веснушчатую рожицу.

Он задумался, выпятив нижнюю губу и хмурясь.

— Дай посчитать… Раз… два… шесть… девять… для подсчета возраста он использовал свои маленькие пальцы, загибая их невпопад, перешептываясь с самим собой, как это делают первоклашки, когда решают задачки по арифметике.

— Десять… Это уже… Восемь столетий и сколько там лет! — сообщил он, вскидывая голову.

— Я умею считать только до двенадцати. Профессор Вемиш еще не смог выучить меня считать десятками. Хотя Хилберт говорит, что это не сложно и они меня просто балуют. Он говорит, что такому потаскушнику и переростку, как я, давно пора уметь читать книги тома и писать без грубых ошибок. А в место этого, я — ленивая бездарь, бегаю за кухарками и лапаю их за сиськи. Он обзывает меня маленьким чревоугодником, а еще увальнем. Интересно, кто такой этот увалень?

Я делал вид, что мне не впервой слушать, как восьмилетний на вид мальчишка с невинным выражением лица изрекает сугубо взрослые вещи, заявляя мне, как он тискает кухарок за груди, а потом прыгает к ним в кровать. И кто такой, в конце концов, этот Хилберт!

Я выбросил недокуренный бычок, оставив его догорать на мостовой.

— Кто такой этот Хилберт? — спросил я.

Мальчик пожал плечами.

— Скверный седовласый старикашка. Огроменный зануда. Всегда дает ненужные советы!

—. ясно, — немного расстроился я — его ответ вверг меня в еще большее недоумение.

— Значит, ты сбежал от него?

— От них.

— Неважно, — отмахнулся я.

— Значит, ты сбежал от них, — от кого, я не имел понятия, — сюда.

— Ага, — кивнул он, шмыгая носом.

— Я умненький, правда! Я настоящий хитрец!

Он хихикнул. Я промолчал.