С женщиной, рассказавшей мне эту историю (назовем ее Оксаной, имя тут роли не играет), мы познакомились на детской площадке. Обе мы — мамы «сильно за тридцать», точнее даже «под сорок». И хотя беготня и слежение за малышней не располагает к долгим разговорам, мы с удовольствием общались. Однажды Оксана рассказала мне эту историю.
Добавить в моё избранное
5 мин, 24 сек 19942
Далее с ее слов:
«Я росла в, как сейчас шутят, однополой семье: мама, бабушка, прабабушка. Куда девались мужчины нашей семьи? Да кто куда. Отец мой, например, в буквальном смысле слова не вылезал из экспедиций, и, хотя формально они с мамой не были разведены, дома не появлялся. Вроде как была у него другая семья… Дед и прадед — там иная история, но к делу это не относится. Единственным мужчиной в нашей квартире был мой брат Георгий — он тогда готовился сдавать кандидатский минимум.»
В это время наша прабабушка начала прихварывать, и к ней для каких-то манипуляций стала ходить медсестра. Звали ее Люся. Она была уже не очень молодая, но незамужняя, и прабабушка тут же принялась их с Жориком сватать. Конечно, у нее был свой резон: медицинский работник дома — человек нужный, не учительница какая-нибудь! Надо сказать, что Люся эта была совсем не привлекательна: с большим носом, грубоватыми чертами лица и к тому же прихрамывала. Не уродка, но, мягко говоря, не красавица. И всем нам она сильно не нравилась. Странно, но прабабушке это казалось неважным, и она свою протеже воспевала чуть ли не каждый день за ужином.
После уколов или, что там делала Люся, я уже не помню — прабабушка поила ее чаем и вела с ней разговоры. Показывала наш семейный альбом и, конечно, нахваливала Жору. Люся и сама посматривала на моего брата с интересом. Правда, пересекались они редко — Жора проводил всё время то в университете, то в библиотеке, дома бывал обычно вечерами. Над перспективой стать Люсиным мужем он только посмеивался. А за глаза (в шутку, конечно) называл Люсю то Бержераком, то Квазимодо… Прабабушка этих выходок не одобряла.
И вот в какой-то момент… Я даже не отследила, когда (я сама в тот год была в выпускном классе и голова была забита исключительно экзаменами) Жора вдруг переменился к этой особе. Стал заговаривать с ней и за глаза отзывался уже без прежней иронии. А однажды утром (мы все были дома) просто собрал вещи. И ушел.
— Ты куда? — только хватило сил спросить у мамы, когда она увидела, как Жора одевается. В ногах у него стояли 2 чемодана с книгами, ящик с пишущей машинкой и абалаковский рюкзак, набитый одеждой.
— К Люсе, — спокойно, деловито ответил он. Положил ключи от квартиры на комод и ушел.
То есть никакого внезапно вспыхнувшего чувства, как пишут, ничего. Жора, конечно, был несколько скрытным: например, мы, в его двадцать шесть, не знали толком ничего о его подружках. Хотя подружки были: то кто-то звал его к телефону звонким, чуть грассирующим голоском, то он приходил домой в легком облаке незнакомых, но явно не простых духов, то на походных фотографиях мелькало у его плеча чьё-то раскрасневшееся хорошенькое личико. Но тут такая резкая перемена.
Вечером мы собрались на невеселый совет.
— Ну ничего, ничего, завтра Люся придет — я с нее спрошу! — успокаивала всех прабабушка.
Но завтра пришла другая медсестра. А про Люсю сказала: «Перевелась на другой участок». Мы поникли.
Так прошло несколько месяцев — от Георгия не было ни слуху ни духу. Мы, конечно, знали, где он работает и учится, могли его отыскать. Ну не бегать же нам за блудным мужиком! «Видимо, такая уж у нас судьба — жить» бабьим царством«, — сказала как-то бабушка.»
Удивительно, ни у кого из нас даже не мелькнула мысль о том, чтобы занять Жорину комнату. Мы так и продолжали ютиться: я с бабушкой, мама с прабабушкой, а его комната осталась пустовать.
Сильнее всех горевала прабабушка. Теперь она подолгу сидела на кухне и в одиночестве разглядывала фотоальбом, в котором больше всего было как раз снимков его, Георгия. Вот из него-то, из альбома, и выскочил тот серый конверт. Простой, без марок, незапечатанный. Бабушка подняла его с полу, покрутила в руках и потянулась выбросить.
— Стой, куда ты! Там же Жорочкины волосики! — воскликнула прабабушка.
— Да пустой он! — поддала плечами бабушка.
— Не может быть, чтобы пустой! Я сама туда его прядку с первой стрижечки убрала!
Я тоже помнила эту прядку — она всегда хранилась в альбоме. Мы втроем столпились у стола, разглядывая конверт. Он и в самом деле был пустой. Вдруг, неожиданно, буквально взвилась прабабушка:
— Это всё Люська, злыдня! Она волосики украла и Жорочку нашего приворожила!
— Опомнись, мам! Что ты говоришь? — попыталась урезонить ее бабушка. Но та была непреклонна.
Как я уже говорила, от Жоры не было вестей несколько месяцев. И вдруг на пороге нашей квартиры появилась… Люся. Я помню, что открыла ей дверь и слова не произнесла от неожиданности. А та даже не вошла. Стоя в дверном проеме, она произнесла со злостью:
— Заберите своего теленка! Не нужен он мне!
И бросила в квартиру что-то, похожее на небольшой серый клубок. Этот клубок пролетел через весь коридор и укатился под ванну. Потом она развернулась и ушла.
«Я росла в, как сейчас шутят, однополой семье: мама, бабушка, прабабушка. Куда девались мужчины нашей семьи? Да кто куда. Отец мой, например, в буквальном смысле слова не вылезал из экспедиций, и, хотя формально они с мамой не были разведены, дома не появлялся. Вроде как была у него другая семья… Дед и прадед — там иная история, но к делу это не относится. Единственным мужчиной в нашей квартире был мой брат Георгий — он тогда готовился сдавать кандидатский минимум.»
В это время наша прабабушка начала прихварывать, и к ней для каких-то манипуляций стала ходить медсестра. Звали ее Люся. Она была уже не очень молодая, но незамужняя, и прабабушка тут же принялась их с Жориком сватать. Конечно, у нее был свой резон: медицинский работник дома — человек нужный, не учительница какая-нибудь! Надо сказать, что Люся эта была совсем не привлекательна: с большим носом, грубоватыми чертами лица и к тому же прихрамывала. Не уродка, но, мягко говоря, не красавица. И всем нам она сильно не нравилась. Странно, но прабабушке это казалось неважным, и она свою протеже воспевала чуть ли не каждый день за ужином.
После уколов или, что там делала Люся, я уже не помню — прабабушка поила ее чаем и вела с ней разговоры. Показывала наш семейный альбом и, конечно, нахваливала Жору. Люся и сама посматривала на моего брата с интересом. Правда, пересекались они редко — Жора проводил всё время то в университете, то в библиотеке, дома бывал обычно вечерами. Над перспективой стать Люсиным мужем он только посмеивался. А за глаза (в шутку, конечно) называл Люсю то Бержераком, то Квазимодо… Прабабушка этих выходок не одобряла.
И вот в какой-то момент… Я даже не отследила, когда (я сама в тот год была в выпускном классе и голова была забита исключительно экзаменами) Жора вдруг переменился к этой особе. Стал заговаривать с ней и за глаза отзывался уже без прежней иронии. А однажды утром (мы все были дома) просто собрал вещи. И ушел.
— Ты куда? — только хватило сил спросить у мамы, когда она увидела, как Жора одевается. В ногах у него стояли 2 чемодана с книгами, ящик с пишущей машинкой и абалаковский рюкзак, набитый одеждой.
— К Люсе, — спокойно, деловито ответил он. Положил ключи от квартиры на комод и ушел.
То есть никакого внезапно вспыхнувшего чувства, как пишут, ничего. Жора, конечно, был несколько скрытным: например, мы, в его двадцать шесть, не знали толком ничего о его подружках. Хотя подружки были: то кто-то звал его к телефону звонким, чуть грассирующим голоском, то он приходил домой в легком облаке незнакомых, но явно не простых духов, то на походных фотографиях мелькало у его плеча чьё-то раскрасневшееся хорошенькое личико. Но тут такая резкая перемена.
Вечером мы собрались на невеселый совет.
— Ну ничего, ничего, завтра Люся придет — я с нее спрошу! — успокаивала всех прабабушка.
Но завтра пришла другая медсестра. А про Люсю сказала: «Перевелась на другой участок». Мы поникли.
Так прошло несколько месяцев — от Георгия не было ни слуху ни духу. Мы, конечно, знали, где он работает и учится, могли его отыскать. Ну не бегать же нам за блудным мужиком! «Видимо, такая уж у нас судьба — жить» бабьим царством«, — сказала как-то бабушка.»
Удивительно, ни у кого из нас даже не мелькнула мысль о том, чтобы занять Жорину комнату. Мы так и продолжали ютиться: я с бабушкой, мама с прабабушкой, а его комната осталась пустовать.
Сильнее всех горевала прабабушка. Теперь она подолгу сидела на кухне и в одиночестве разглядывала фотоальбом, в котором больше всего было как раз снимков его, Георгия. Вот из него-то, из альбома, и выскочил тот серый конверт. Простой, без марок, незапечатанный. Бабушка подняла его с полу, покрутила в руках и потянулась выбросить.
— Стой, куда ты! Там же Жорочкины волосики! — воскликнула прабабушка.
— Да пустой он! — поддала плечами бабушка.
— Не может быть, чтобы пустой! Я сама туда его прядку с первой стрижечки убрала!
Я тоже помнила эту прядку — она всегда хранилась в альбоме. Мы втроем столпились у стола, разглядывая конверт. Он и в самом деле был пустой. Вдруг, неожиданно, буквально взвилась прабабушка:
— Это всё Люська, злыдня! Она волосики украла и Жорочку нашего приворожила!
— Опомнись, мам! Что ты говоришь? — попыталась урезонить ее бабушка. Но та была непреклонна.
Как я уже говорила, от Жоры не было вестей несколько месяцев. И вдруг на пороге нашей квартиры появилась… Люся. Я помню, что открыла ей дверь и слова не произнесла от неожиданности. А та даже не вошла. Стоя в дверном проеме, она произнесла со злостью:
— Заберите своего теленка! Не нужен он мне!
И бросила в квартиру что-то, похожее на небольшой серый клубок. Этот клубок пролетел через весь коридор и укатился под ванну. Потом она развернулась и ушла.
Страница 1 из 2
