Зараза

Услышав шаги во дворе, мы приготовились увидеть маму или папу Тани, но вышла она сама. На ней было старое пальто, наверное, мамино, и галоши на босу ногу. Какое-то время мы стояли, и молча смотрели друг на друга. Я обратила внимание, что Таня неуловимо похорошела за это время. Вроде бы ничего не изменилось, но она выглядела красивой. Наконец Вика подала голос.

— Тань, поговорить надо.

Таня повела плечом.

— Говорите, я жду.

— Во двор не пустишь?

— Нет, говорите тут.

Вика засопела, но сдержалась. Я взяла слово:

— Таня, в общем, прости нас, пожалуйста, за все, и не держи зла. Нам очень жаль, что мы тебя побили. Прощаешь?

Таня вдруг протянула бледную руку, молча взяла меня за подбородок, и начала поворачивать лицо в разные стороны, будто рассматривая. Меня передернуло от прикосновения ее ледяной руки, но я молчала. Краем глаза я видела, как сдерживается Вика, чтобы не сбросить эту руку с моего лица. Я молча сжала ее ладонь.

— Тань, ну что ты делаешь блин, ты слышала, что Юлька сказала? Извиняемся мы перед тобой.

— Не выдержала Вика.

Таня отпустила мой подбородок и повернулась к Вике. Ее губы растянулись в широкую улыбку.

— Идите отсюда обе.

— Чего?

— Давайте, валите.

— Таня засмеялась и захлопнула дверь перед нашим носом. Несколько секунд мы с Викой приходили в себя, застыв на месте. Из двора был слышен громкий, визгливый смех Тани, от которого кровь стыла в жилах. Переглянувшись, мы кинулись бежать подальше от этого места.

По осыпающейся земляной лестнице мы еще бежали, но когда вышли на дорогу, уже успокоились. Мы шли молча, каждая в своих мыслях. Обсуждать ничего не хотелось. Было совершенно непонятно, чего нам теперь ждать. Простила она, или нет. Возле нашего дома мы сели на лавку, и Вика закурила. Я не рискнула курить прямо перед подъездом, но Вике было плевать.

— Ну что, как думаешь, сработало? — наконец подала голос я.

Вика вздохнула и сделала затяжку.

— Ох, Юльк, не знаю, посмо… — Вика вдруг закашлялась, как будто поперхнувшись дымом. Я начала стучать ей по спине, но Вика все кашляла и кашляла. Ее руки потянулись к горлу, она рванула ворот куртки и скинула шарф, сжала руками шею.

— Вика, Вика! — Я вскочила и забегала вокруг нее. Вика уже не кашляла, она хрипела, сжимая горло. Ее лицо стало синеть. Дрожащими пальцами я вытащила мобильник и набрала номер скорой:

— Приезжайте скорее, моя подруга задыхается! Ей шестнадцать! — выкрикнула я в трубку. Прижав трясущуюся Вику к себе, я продиктовала адрес и выронила трубку. Если бы я не держала ее, Вика бы давно упала со скамейки. Ее трясло крупной дрожью, губы стали фиолетовыми, а из уголка рта полилась струйка пены. Я в ужасе смотрела на это, не в силах ничего сделать. Мне показалось, что прошел час до того как приехала скорая, но, как выяснилось, прибыли они за пять минут. Когда они въезжали во двор, Вика вдруг дернулась и замерла. Я закричала. И кричала, пока ко мне не подбежали медики, и не вкололи через куртку успокоительное.

Я ничего не помню с того момента, потом мне рассказали, что у меня была настоящая истерика, и меня увезли на скорой вместе с Викой. Ее в морг, а меня — прийти в себя. Медсестра покопалась в моем телефоне, и позвонила моим родителям. Когда я пришла в себя, мама сидела рядом со мной и плакала. Я попросила ее увезти меня куда-нибудь, хоть в психушку, куда угодно, мама ответила, что уже договорилась в «реабилитационном центре» — наверное, в том самом, куда так и не доехала Катя Марченко. Мы договорились, что поеду я после похорон Вики. При мысли об этом я залилась слезами, медсестра снова угостила меня успокоительным, и я уснула.

В крови Вики не нашли ничего. Ни яда, ни наркотиков, ни алкоголя. Умерла она от «острой асфиксии вследствие спазма дыхательных путей». Почему, как — не понял никто, ни врачи, ни убитый горем Викин папа. Сказали только, что курение тут ни при чем — от сигарет такого не бывает. На похоронах он без остановки плакал. Постарел за эти три дня он лет на двадцать.

После похорон я уехала за город, в тот самый центр. Пробыла я там до июня. В центре было хорошо, весь персонал — молодые женщины, удобные комнаты на два человека, хорошая еда. Из пациентов — только девочки от десяти до восемнадцати лет. Мы рисовали, лепили из глины, пели песни. Конечно, кто-то назовет это «психушкой», и возможно, будет прав. Но я вспоминаю те три месяца с теплом. Я как будто вернулась в детство, и мне было спокойно.

Первые недели было тяжело, потому что жутко хотелось курить, но, когда я делала первую затяжку, перед глазами тут же появлялось синее лицо Вики, кашляющей дымом, и я не могла затянуться снова. Через пару недель меня «переломало», и зависимость отступила. Прошло десять лет, и я с тех пор не курила ни разу.

Скажу сразу — со мной все хорошо. Пока хорошо.