Вилмар был небольшим городком, притулившимся на склоне горных хребтов. Грубо сложенные стены да неглубокий ров — вот и все укрепления. Впрочем, про войны здесь и не слышали — кому нужно скудное поселение на самой границе провинции? Деревянные домишки, покрытые дранкой; улочки, мощенные крупным булыжником.
Добавить в моё избранное
6 мин, 8 сек 17351
Пожалуй, лишь длинный дом ярла отличался некоторой роскошью в виде резных наличников и ухоженного садика. Ну, хоть это правитель Северного берега мог себе позволить… Дела во владении шли через пень-колоду, а смерть жены и вовсе выбила Освальда из колеи. Одна отрада оставалась у отчаявшегося ярла — любимая шестилетняя дочурка, бойкая черноглазая Инга. Девочка росла егозой, и даже нянька, старая Грета, не могла удержать непоседу дольше пяти минут на одном месте. Только отвернешься — уже мелькает кудрявая макушка среди окрестных мальчишек на соседней улице. Ищи — свищи, лишь пыль столбом. Отец и сердится, и переживает, но что уж там — ребенок все же. Склонит голову к плечу, хлопнет блестящими глазками-смородинами, рассмеется колокольчиками. Как тут ругаться?
Только беда пришла, откуда не ждали.
На рыночной площади, среди небольших лавочек, втиснулась лачуга алхимика. В общем-то, рыжеволосая статная Фрида не только торговала зельями и травами, она же была и целителем, и повитухой. Молодые девчонки бегали тайком выспрашивать про ночные гадания и обряды. Та смеялась, но рассказывала. И все же жители не жаловали девушку, а некоторые и побаивались. Женщины откровенно завидовали непривычной, яркой красоте чужачки; мужчины опасливо ежились под пронзительным льдистым взглядом синих глаз.
Стали липкой паутиной расползаться слухи. Дескать, не только припарки для суставов варит молчаливая красавица. Не иначе с духами хороводы водит, так и несчастья накликать на город недолго. Ярл только отмахивался, мало ли, что народ городит. Лишь бы языком потрепать.
А потом начали пропадать дети. Сначала не явился домой старший сын кузнеца. Впрочем, мальчишке уже стукнуло четырнадцать, сбежать из дома он грозился давно, поэтому хватились не сразу. Через пару дней заголосила у плетня кухарка, не дождавшись дочку с пастбища. Только корова прибрела к дому с обрывком веревки на рогах. Люди словно взбесились.
— Ведьма треклятая! Губить детей наших она будет, чертово отродье! — кипела толпа, оббивая пороги дома ярла так, что и хускарл сдержать не мог.
— А ну, цыц! — громыхнул Освальд, доведенный до предела толкотней и шумом под окнами.
— Людей на поиски отрядили уже, личную охрану выделил на такое дело. А за детьми смотреть лучше надо. Кто к дому Фриды еще с вилами полезет — за решетку суну без разговоров.
На сутки волнения поутихли. А на исходе вторых исчезла Инга. Когда зареванная нянька, каясь, упала ему в ноги, ярл не проронил ни слова. Только сжал пальцами подлокотники так, что костяшки побелели. До утра просидел каменным изваянием в кресле, прислушиваясь к каждому шороху, а лишь рассвело — швырнул в стену кувшин и тяжелым шагом, вбивая каблуки в землю, двинулся к дому знахарки.
Девушка уже не спала. Склонившись над некрашеным столом, разбирала какие-то травы.
— С чем пожаловал, Освальд? — чуть насмешливо откликнулась она на скрип двери.
— Тоже ведьмой окрестить решил?
Мужчина промолчал, рассеянно оглядывая небольшую комнатушку. И в самом деле, что он хотел здесь найти? Вдруг взгляд его зацепился за большую плетеную корзину, небрежно прислоненную у входа. Сверху была наброшена холщовая тряпка, покрытая тошнотворно-бурыми пятнами. На негнущихся ногах он сделал неуверенный шаг и, помедлив лишь секунду, сдернул полотно. В глазах помутилось, к горлу подкатил тугой комок. В переплетении ивовых прутьев белели кости, гладкие, словно вываренные в кипятке, слишком маленькие для взрослого человека… — Ах ты… тварь! — просипел Освальд, тяжело, всем телом разворачиваясь к ведьме. Глаза заволокла кровавая пелена. Не отдавая себе отчет, мужчина одним рывком припечатал девушку к стене, сжав горло так, что та закашлялась, носками сыромятных сапог пытаясь нашарить опору.
— Это собачьи, олух! — захрипела она, хватая ртом воздух, даже не пытаясь ослабить стальную хватку пальцев.
— Думаешь, ваши притирания одними цветочками обходятся? Неет, как захвораете — в ножки кланяетесь, никто не спросит — из чего мазь сделана. Да взгляни ты, наконец! Что ж ты, кобеля хребет от детского отличить не сможешь?
Но разум уже отказывался повиноваться ярлу. Отшвырнув Фриду, как тряпичную куклу, мужчина прошипел, зло сощурив глаза:
— Собачьи, значит… На костре объяснишь, какие они собачьи! — и, хлопнув дверью так, что та жалобно скрипнула и покосилась, грузным шагом вышел из лачуги.
Полюбоваться на казнь собрался весь городишко. Толпа стекалась оживленным муравейником на главную площадь, где на грубо сколоченном постаменте высился нестроганый столб, к которому грубыми пеньковыми веревками была прикручена знахарка. Веревки-то те — коза оборвет, да только куда дернешься? Вокруг не люди — звери, глаза горят, губы проклятья шепчут. До околицы не добежишь — камнями забьют. Всё вспомнили медноволосой молчунье, каждый шаг вниманием не обошли.
Только беда пришла, откуда не ждали.
На рыночной площади, среди небольших лавочек, втиснулась лачуга алхимика. В общем-то, рыжеволосая статная Фрида не только торговала зельями и травами, она же была и целителем, и повитухой. Молодые девчонки бегали тайком выспрашивать про ночные гадания и обряды. Та смеялась, но рассказывала. И все же жители не жаловали девушку, а некоторые и побаивались. Женщины откровенно завидовали непривычной, яркой красоте чужачки; мужчины опасливо ежились под пронзительным льдистым взглядом синих глаз.
Стали липкой паутиной расползаться слухи. Дескать, не только припарки для суставов варит молчаливая красавица. Не иначе с духами хороводы водит, так и несчастья накликать на город недолго. Ярл только отмахивался, мало ли, что народ городит. Лишь бы языком потрепать.
А потом начали пропадать дети. Сначала не явился домой старший сын кузнеца. Впрочем, мальчишке уже стукнуло четырнадцать, сбежать из дома он грозился давно, поэтому хватились не сразу. Через пару дней заголосила у плетня кухарка, не дождавшись дочку с пастбища. Только корова прибрела к дому с обрывком веревки на рогах. Люди словно взбесились.
— Ведьма треклятая! Губить детей наших она будет, чертово отродье! — кипела толпа, оббивая пороги дома ярла так, что и хускарл сдержать не мог.
— А ну, цыц! — громыхнул Освальд, доведенный до предела толкотней и шумом под окнами.
— Людей на поиски отрядили уже, личную охрану выделил на такое дело. А за детьми смотреть лучше надо. Кто к дому Фриды еще с вилами полезет — за решетку суну без разговоров.
На сутки волнения поутихли. А на исходе вторых исчезла Инга. Когда зареванная нянька, каясь, упала ему в ноги, ярл не проронил ни слова. Только сжал пальцами подлокотники так, что костяшки побелели. До утра просидел каменным изваянием в кресле, прислушиваясь к каждому шороху, а лишь рассвело — швырнул в стену кувшин и тяжелым шагом, вбивая каблуки в землю, двинулся к дому знахарки.
Девушка уже не спала. Склонившись над некрашеным столом, разбирала какие-то травы.
— С чем пожаловал, Освальд? — чуть насмешливо откликнулась она на скрип двери.
— Тоже ведьмой окрестить решил?
Мужчина промолчал, рассеянно оглядывая небольшую комнатушку. И в самом деле, что он хотел здесь найти? Вдруг взгляд его зацепился за большую плетеную корзину, небрежно прислоненную у входа. Сверху была наброшена холщовая тряпка, покрытая тошнотворно-бурыми пятнами. На негнущихся ногах он сделал неуверенный шаг и, помедлив лишь секунду, сдернул полотно. В глазах помутилось, к горлу подкатил тугой комок. В переплетении ивовых прутьев белели кости, гладкие, словно вываренные в кипятке, слишком маленькие для взрослого человека… — Ах ты… тварь! — просипел Освальд, тяжело, всем телом разворачиваясь к ведьме. Глаза заволокла кровавая пелена. Не отдавая себе отчет, мужчина одним рывком припечатал девушку к стене, сжав горло так, что та закашлялась, носками сыромятных сапог пытаясь нашарить опору.
— Это собачьи, олух! — захрипела она, хватая ртом воздух, даже не пытаясь ослабить стальную хватку пальцев.
— Думаешь, ваши притирания одними цветочками обходятся? Неет, как захвораете — в ножки кланяетесь, никто не спросит — из чего мазь сделана. Да взгляни ты, наконец! Что ж ты, кобеля хребет от детского отличить не сможешь?
Но разум уже отказывался повиноваться ярлу. Отшвырнув Фриду, как тряпичную куклу, мужчина прошипел, зло сощурив глаза:
— Собачьи, значит… На костре объяснишь, какие они собачьи! — и, хлопнув дверью так, что та жалобно скрипнула и покосилась, грузным шагом вышел из лачуги.
Полюбоваться на казнь собрался весь городишко. Толпа стекалась оживленным муравейником на главную площадь, где на грубо сколоченном постаменте высился нестроганый столб, к которому грубыми пеньковыми веревками была прикручена знахарка. Веревки-то те — коза оборвет, да только куда дернешься? Вокруг не люди — звери, глаза горят, губы проклятья шепчут. До околицы не добежишь — камнями забьют. Всё вспомнили медноволосой молчунье, каждый шаг вниманием не обошли.
Страница 1 из 2
