Они переезжали в начале сентября. Мало кто находил в себе силы сменить удобную и благоустроенную квартиру в центре города на полуразрушенную хибару на отшибе забытой Богом деревушки, хотя запрос на бегство от deux ex machina урбана в бабье лето за последние годы набирал и набирал обороты.
Добавить в моё избранное
10 мин, 6 сек 1756
Обычно такие дезертиры с городских фронтов, наречённые масс-медиа эко-туристами, исчерпывали эту потребность проведенным в условиях натурального хозяйства кратковременным отпуском. Через пару недель они, как правило, возвращались в столь привычные им каменные джунгли, получив годовую порцию вакцины от ипохондрии мегаполиса. Но и те, кто, в силу тех или иных причин, решались пройти путём дауншифта до конца, на полном ходу с перегазовкой понижая передачу скорости болида собственной жизни, хоть и редко, но случались… Первой на хутор приехала женщина, поговорила с деревенскими, долго просидела в конторе у директора бывшего когда-то передовым колхоза, после чего, вернувшись в город, без спешки начала оформлять все необходимые бумаги.
Женщину звали Татьяной, ей было немногим больше сорока, моложавое лицо, грустные глаза, разведёнка с ребёнком, учитель истории по профессии и призванию. Сына звали Мишей. Ему недавно исполнилось двенадцать, и его поведение ощутимо разнилось с общепринятыми нормами. Миша не разговаривал, но отрывисто выкрикивал одно-два слова и вновь замолкал. Татьяна с тяжёлым сердцем рассказала директору колхоза Петру Алексеичу, что в городской школе Мишку затравили «в основном за его непохожесть». С Мишкой никто не общался, но и дурачком назвать его было нельзя — говорил Мишка всегда по делу, коротко и предельно ясно. Тогда Татьяна, конечно же, умолчала о многом, попросив деревенских лишь постараться быть терпимыми к её, такому непохожему на остальных детей, сыну. Именно это для неё в тот момент было основополагающим.
Дом, куда собрались въезжать новосёлы, особо хорошей славы в деревне не имел, поговаривали про него много разного и, в основном, не шибко хорошего… То вещи в нём сами по себе пропадали, то по ночам ходуном ходить начинало, а один из его предыдущих ответственных квартиросъёмщиков — местный участковый Ермолаев — так вообще закончил свои дни в лечебнице для душевнобольных. Во всём этом незримое влияние дома для деревенских было, как ясный день, очевидным.
Но, не смотря на достаточно дурную славу, в назначенный день к пустующему, слегка покосившемуся пятистенку на отшибе, по разбитой, давно не знавшей грейдера грунтовке из города с трассы свернул небольшой грузовичок с нехитрым скарбом, нажитым Татьяной и Мишкой за долгие годы.
Ещё издалека завидев пылящий в их направлении «каблучок», деревенские с интересом начали сходиться «на поглазеть». С момента обрушения минувшей зимой кровли в местном клубе, зрелища для них стали в дефиците, и упустить такой шанс было непозволительной роскошью.
Первой из кабины выгрузилась по-городскому угловатая женщина и тут же, жестикулируя и активно артикулируя, начала объяснять нанятым ей за дьюти-фришную бутылку вискаря местным забулдыгам, что, куда и, главное, как необходимо поставить, но не это стало предметом пристального внимания деревенских. Литровый односолодовый «ирландец» — единственное, что осталось после«друга» их с Мишкой семьи, который, как и все его предшественники, испугался сопутствующих разведённой школьной учительнице трудностей, и оказавшегося, к тому же женатым. Последнее для Татьяны — с опытом перестало быть принципиальным. Cо временем она пришла к выводу, что лепить половинку из«своего материала» всегда вернее, чем претендовать на то, что сделано чужими руками, под чужие размеры и по чужой мерке. Но финальная фраза:«Ты хорошая, но я еду туда, где меня ждут» до сих пор звучала в её голове набатом и явилась, пожалуй, последним толчком к их с Мишкой переезду. Чуть погодя из машины неуклюже вылез мальчик лет десяти-двенадцати на вид. Он молча прошел к дому, словно прислушиваясь к самому себе, постоял у крыльца, и внезапно громко выкрикнул:«Священник… Звать!».
Женщина, бросив вещи, тут же кинулась к деревенским, мол, помогите, батюшку срочно звать нужно, ведь так сказал её сын и иначе нельзя. Несколько мальчишек из числа соглядатаев тут же вызвались проводить её к Храму, и Татьяна, крикнув что-то через плечо сыну, побежала вслед за ними. Стоило ей скрыться из вида, как бабы тут же начали шушукаться, дескать, странная эта городская — ведь отродясь никто ничего подобного с проклятым домом не делал. Мишка же так и стоял, застыв перед крыльцом, словно прислушиваясь к вероятным жутким историям, которые мог рассказывать ему этот старый дом.
Когда Татьяна спустя полчаса привела священника, тот в первую очередь изучающе посмотрел на мальчика. Мишка же, не обращая никакого внимания на окружающих и убедившись в присутствии батюшки, всё так же громко и отрывисто продолжил: «Святить… Надо!». Пока батюшка в окружении деревенских старушек освящал дом, Мишка так и стоял перед его крыльцом, не смея зайти внутрь, и лишь когда церемония переместилась по кругу в ближайшую к выходу из дома комнату, всё-таки вошёл и, указав на самый дальний тёмный угол, до которого не дотягивался последний лучик заходившего к тому времени солнца, громко указал: «Здесь!».
Женщину звали Татьяной, ей было немногим больше сорока, моложавое лицо, грустные глаза, разведёнка с ребёнком, учитель истории по профессии и призванию. Сына звали Мишей. Ему недавно исполнилось двенадцать, и его поведение ощутимо разнилось с общепринятыми нормами. Миша не разговаривал, но отрывисто выкрикивал одно-два слова и вновь замолкал. Татьяна с тяжёлым сердцем рассказала директору колхоза Петру Алексеичу, что в городской школе Мишку затравили «в основном за его непохожесть». С Мишкой никто не общался, но и дурачком назвать его было нельзя — говорил Мишка всегда по делу, коротко и предельно ясно. Тогда Татьяна, конечно же, умолчала о многом, попросив деревенских лишь постараться быть терпимыми к её, такому непохожему на остальных детей, сыну. Именно это для неё в тот момент было основополагающим.
Дом, куда собрались въезжать новосёлы, особо хорошей славы в деревне не имел, поговаривали про него много разного и, в основном, не шибко хорошего… То вещи в нём сами по себе пропадали, то по ночам ходуном ходить начинало, а один из его предыдущих ответственных квартиросъёмщиков — местный участковый Ермолаев — так вообще закончил свои дни в лечебнице для душевнобольных. Во всём этом незримое влияние дома для деревенских было, как ясный день, очевидным.
Но, не смотря на достаточно дурную славу, в назначенный день к пустующему, слегка покосившемуся пятистенку на отшибе, по разбитой, давно не знавшей грейдера грунтовке из города с трассы свернул небольшой грузовичок с нехитрым скарбом, нажитым Татьяной и Мишкой за долгие годы.
Ещё издалека завидев пылящий в их направлении «каблучок», деревенские с интересом начали сходиться «на поглазеть». С момента обрушения минувшей зимой кровли в местном клубе, зрелища для них стали в дефиците, и упустить такой шанс было непозволительной роскошью.
Первой из кабины выгрузилась по-городскому угловатая женщина и тут же, жестикулируя и активно артикулируя, начала объяснять нанятым ей за дьюти-фришную бутылку вискаря местным забулдыгам, что, куда и, главное, как необходимо поставить, но не это стало предметом пристального внимания деревенских. Литровый односолодовый «ирландец» — единственное, что осталось после«друга» их с Мишкой семьи, который, как и все его предшественники, испугался сопутствующих разведённой школьной учительнице трудностей, и оказавшегося, к тому же женатым. Последнее для Татьяны — с опытом перестало быть принципиальным. Cо временем она пришла к выводу, что лепить половинку из«своего материала» всегда вернее, чем претендовать на то, что сделано чужими руками, под чужие размеры и по чужой мерке. Но финальная фраза:«Ты хорошая, но я еду туда, где меня ждут» до сих пор звучала в её голове набатом и явилась, пожалуй, последним толчком к их с Мишкой переезду. Чуть погодя из машины неуклюже вылез мальчик лет десяти-двенадцати на вид. Он молча прошел к дому, словно прислушиваясь к самому себе, постоял у крыльца, и внезапно громко выкрикнул:«Священник… Звать!».
Женщина, бросив вещи, тут же кинулась к деревенским, мол, помогите, батюшку срочно звать нужно, ведь так сказал её сын и иначе нельзя. Несколько мальчишек из числа соглядатаев тут же вызвались проводить её к Храму, и Татьяна, крикнув что-то через плечо сыну, побежала вслед за ними. Стоило ей скрыться из вида, как бабы тут же начали шушукаться, дескать, странная эта городская — ведь отродясь никто ничего подобного с проклятым домом не делал. Мишка же так и стоял, застыв перед крыльцом, словно прислушиваясь к вероятным жутким историям, которые мог рассказывать ему этот старый дом.
Когда Татьяна спустя полчаса привела священника, тот в первую очередь изучающе посмотрел на мальчика. Мишка же, не обращая никакого внимания на окружающих и убедившись в присутствии батюшки, всё так же громко и отрывисто продолжил: «Святить… Надо!». Пока батюшка в окружении деревенских старушек освящал дом, Мишка так и стоял перед его крыльцом, не смея зайти внутрь, и лишь когда церемония переместилась по кругу в ближайшую к выходу из дома комнату, всё-таки вошёл и, указав на самый дальний тёмный угол, до которого не дотягивался последний лучик заходившего к тому времени солнца, громко указал: «Здесь!».
Страница 1 из 3
