Бражник

Но… камешек — подарок шамана — до сих пор хранится в шкатулке среди бижутерии, заколок и прочих женских безделиц… По делам издательским меня занесло в отдаленный улус. В самую глушь, таежную сердцевину. Туда, куда лишь по реке добраться можно и то весной, по большой воде. Встречать вышли всей деревней — новый человек в диковинку. А тут гостья еще и с подарком — книгами.

Определили на постой в лучшую избу. Сразу усадили за стол: чаи гонять помногу и подолгу. Иначе какой из тебя «ленский водохлеб»? Чай по-якутски — густо заваренный, с молоком и горячий.

Смачное прихлебывание сопровождало неспешную беседу. Они мне вопросы: «Как там, в городе, да почем?» А я им ответы:«Так, мол, и столько». В раскосых глазах — живой интерес.

Но, как говорят здесь: «Чай не пил — какая сила! Чай попил — совсем ослаб». Вот и меня не скоро, но разморило. На улицу вышла воздухом подышать. Хотя, где тут улица: несколько домов на берегу реки, а вокруг сколько хватает глаз, зеленое море.

Тайга всегда вызывала у меня какой-то священный трепет своей безбрежностью и величием. Пугала, но тем же и притягивала. Размышляя, я незаметно для себя уже переступила ее границу. На сей раз лес встретил меня как радушный хозяин: одобрительным гулом вековых крон, золотом отливающих в лучах предзакатного солнца. Приветливым разноголосьем. Под ногами — брусничный ковер вперемешку с ржавой хвоей и сухими сосновыми шишками. Тут я и увидела красный цветок с пурпурными крапинами на изогнутых лепестках.

Он рос одиноко посреди зеленого многоцветья. Саранка — якутская лилия — самый роскошный цветок неброской сибирской природы. Только настоящие саранки распускаются позднее, да и растут все больше на болотах и склонах. Не удержавшись, нагнулась над «аленьким цветочком», но не сорвала, а только рукой лепестков коснулась, чтобы убедиться в его реальности. Пальцы тут же окрасила пыльца.

— Красная, как кровь, правда? Я подняла глаза на неизвестно откуда возникшего молодого якута. Высокий. Белокожий. Черноволосый. Поразили глаза: красивые, цвета черного бархата, но застывшие, устремленные куда-то сквозь меня вдаль.

— Действительно, как кровь, красные. Мне раньше все оранжевые попадались.

— Говорят, первая саранка выросла из сердца героя.

— А ты, собственно, кто будешь: лесник или леший? Что-то я тебя в деревне не видела.

— Я к «шаманскому дереву» за обечайкой иду, ну, обручем для бубна, — уклончиво ответил парень.

— Кому нужен теперь бубен, если шаманы, как мамонты, вымерли? Да и что это за дерево? Яблоня с золотыми яблоками?

— Нет, оно с виду обычное. Но в нем живет дух шамана. И у каждого шамана оно свое — единственное. А бывает еще «мировое дерево».

— Что-то не припомню такую породу.

— Оно соединяет три мира: растет на земле, вершиной достигает неба, а корнями уходит в «нижний» мир.

— Он говорил несколько нараспев.

— Ты искусствовед?

— Скорее духовед — шаман.

— Точно? А не того?

— Да нет вроде. Хотя мы и другие. Ведь нам многое дано.

— Так покажи свои трюки-фокусы. Покамлай хоть, что ли!

— Мы не шуты на потеху публики, — ответил он, не реагируя на шутку.

— Мы помогаем людям: приносим удачу, исцеляем, изгоняем злых духов. И тебе я помогу.

— А я здорова. Или, может, статью за меня напишешь? Есть тут у вас один герой — Василием Ивановичем зовут, хотя фамилия и не Чапаев. На войне он снайпером был, два ордена солдатской Славы имеет и до сих пор знатный охотник — белке в глаз попадает. Знаешь такого?

Парень кивнул. А я облегченно вздохнула: местный, значит, из деревни. За сотни километров другого жилья нет.

— Так ты — шаман, говоришь?

Он снова кивнул. Но его бледное фарфоровое лицо оставалось застывшим, а глаза неподвижными.

— Поверю, пожалуй. И знаешь, почему? Моя прабабка — эвенка — тоже кудесница была. Только звалась скромнее колдуньей. Кровь заговорить или там ребенка успокоить — для нее пустяки были. Правда, говорят, могла и порчу напустить. Ее и уважали, и побаивались. Может, и мне ее сила передалась, только я этого не знаю.

— И у шаманов кровь родственная. Но только стать им может не каждый. Их духи выбирают и отмечают «шаманской болезнью».

— Что за болезнь такая? Не заразная хоть?

— Не заразная, но тяжелая, — ответил он без тени улыбки.

— Путь шамана к познанию проходит через страдания. Так угодно духам. Все проводники высших сил принимают муки за людей. И в вашей религии тоже. А вообще, жизнь — и есть страдания.

Он говорил тихо, чуть растягивая слова, но тяжелыми градинами они вбивались в сознание и легкой дрожью растекались по коже. Нас-то учили другому: «Человек создан для счастья, как птица для полета». И слова шамана были откровением, которому я невольно верила.

Солнце становилось все бледнее.