Лунный свет холодным покрывалом окутал кроны деревьев старого леса. Проникая сквозь листву столетних дубов, он падал на землю, скудно освещая лабиринт кустарника, и тонул в болоте, рассыпаясь напоследок миллионами искрящихся осколков. Где-то неподалеку ухал филин, лес жил ночной жизнью и дышал шумно, будто старик, брошенный в одиночестве нерадивыми родственниками.
Добавить в моё избранное
7 мин, 0 сек 4049
Женщина поднесла ему кружку воды, и он жадно осушил её не поднимая глаз. Молодой мужчина внимательно осматривал путника.
— Что произошло? За вами будто сам Чёрт гнался!
— Может и гнался… — отдышавшись промолвил человек, — да только Чёрт тот в женском обличье был! Старая ведьма!
Дед, сидевший доселе на печи, вдруг отложил работу и слез.
— Выйдем из избы. Нечего детей пугать, — старческим, но твёрдым голосом сказал он.
На крыльце старик закурил и, глядя в сторону леса, произнес:
— Ведьма, значит?
— Она самая! Страшная баба!
— А чего ж в ней страшного? Хвост? Рога? Может копыта лошадиные?
— Нет.
— Может одета в лохмотья грязные? Или вовсе голышом?
— Нет.
— На помеле скакала? Или может превратилась в кого на твоих глазах?
— Да нет же!
— Так с чего ты старуху ведьмой окрестил!? Бежал от неё как от огня! — хмыкнул дед.
— А вот чего: баба эта за избой своей детишек малолетних губит! Сам видел! Подошел я к сосне, а за ней ведьма. На коленях стоит, а на руках у нее дитё. Уж и не дышит! А вокруг холмики, холмики… И кресты воткнуты! И много их! И все маленькие, будто детские! Сколько ж она погубила, сколько извела! — всхлипнул человек и, взявшись за сердце, умолк.
Дед аккуратно потушил папироску и погрустнев молвил:
— Кресты, значит… Интересно… Ты вот мне скажи: где ж это видано, чтоб сила бесовская человеков хоронила, да ещё и кресты им на могилы ставила? И с каких таких пор она путникам раны залечивает?
Мужчина покосился на свою перебинтованную ногу и пожал плечами.
— А знаешь ли ты, кого в лесу видел? Не знаешь? А я тебе расскажу… Жила в нашей деревне баба полвека назад, Прасковьей звали. Обычная, ничем не примечательная. Муж у неё на войне погиб, а детей Бог не дал. Травами увлекалась, собирала в лесу полезные корешки да цветы целебные. Помогала соседям, денег не брала и никому не отказывала. И так у неё врачевание это получалось, что вся округа к ней ходить стала. А однажды приехала женщина из города. В ноги к травнице рухнула и молит её от бремени избавить. Понесла она, да не от мужа! Боялась, что узнает супруг и выгонит её и дитя, ею нагулянное, из дому. Деньги предлагала большие, обещала к себе забрать в город, жизнь устроить. Да только отказала ей Прасковья. «Нечего, — говорит, — грех на душу брать! Такой крест потом нести!» И выгнала женщину. Прошло время, уже и забылась история эта, да однажды вышла травница на порог, а у нее на крылечке младенец лежит. Завернутый в попонку, плачет-заливается. Подбросили! И записка при нём:«Вот тебе твой крест!» Долго Прасковья малыша выхаживала, да всё одно погиб. Не перенёс дороги дальней. Взяла она тогда младенца и с ним в лес ушла.
Больше никто её в деревне не видел. Зато в лесу, в самой чаще, изба появилась, кто мимо проходил, те знают, Прасковья там живет. Повадились было к ней ходить, да не принимала она больше. Отказывалась. С тех пор и повелось. Кому не нужно дитя, они его в лес, а та выхаживает. Кто выжил, она в деревню возвращает, а кто не справился с болезнью — того у себя в лесу и хоронит. Много она ребятишек подняла, их семьи и тут есть, и по всей округе. Я один из них. Мать моя — грешница, родила меня да в лес отнесла! Куда ей седьмой рот. Я в лесу и остался бы, но нашла меня Параскева-травница, подлечила, на ноги поставила, а как два года мне стукнуло — в деревню вернула. Мамка моя тогда всё оплакивала меня, корила себя за душегубство, а тут я! Живой, здоровый! Так-то! Бывало, что и мёртвых в лес принесут. Удушит какая змея новорождённого и в лес тащит, в болото топить! А травница найдет и похоронит по-людски, и крест на могилку! Да только в живых Прасковьи уже нет, похоронили ещё лет двадцать назад, а в память о ней родник назвали, что у деревни в год смерти её забил. Его все в округе знают: Параскевина вода! И лечит, и душу успокаивает! Да ты попей, попей! — с доброй улыбкой закончил свой рассказ старик и протянул гостю кувшин с родниковой водой.
— Что произошло? За вами будто сам Чёрт гнался!
— Может и гнался… — отдышавшись промолвил человек, — да только Чёрт тот в женском обличье был! Старая ведьма!
Дед, сидевший доселе на печи, вдруг отложил работу и слез.
— Выйдем из избы. Нечего детей пугать, — старческим, но твёрдым голосом сказал он.
На крыльце старик закурил и, глядя в сторону леса, произнес:
— Ведьма, значит?
— Она самая! Страшная баба!
— А чего ж в ней страшного? Хвост? Рога? Может копыта лошадиные?
— Нет.
— Может одета в лохмотья грязные? Или вовсе голышом?
— Нет.
— На помеле скакала? Или может превратилась в кого на твоих глазах?
— Да нет же!
— Так с чего ты старуху ведьмой окрестил!? Бежал от неё как от огня! — хмыкнул дед.
— А вот чего: баба эта за избой своей детишек малолетних губит! Сам видел! Подошел я к сосне, а за ней ведьма. На коленях стоит, а на руках у нее дитё. Уж и не дышит! А вокруг холмики, холмики… И кресты воткнуты! И много их! И все маленькие, будто детские! Сколько ж она погубила, сколько извела! — всхлипнул человек и, взявшись за сердце, умолк.
Дед аккуратно потушил папироску и погрустнев молвил:
— Кресты, значит… Интересно… Ты вот мне скажи: где ж это видано, чтоб сила бесовская человеков хоронила, да ещё и кресты им на могилы ставила? И с каких таких пор она путникам раны залечивает?
Мужчина покосился на свою перебинтованную ногу и пожал плечами.
— А знаешь ли ты, кого в лесу видел? Не знаешь? А я тебе расскажу… Жила в нашей деревне баба полвека назад, Прасковьей звали. Обычная, ничем не примечательная. Муж у неё на войне погиб, а детей Бог не дал. Травами увлекалась, собирала в лесу полезные корешки да цветы целебные. Помогала соседям, денег не брала и никому не отказывала. И так у неё врачевание это получалось, что вся округа к ней ходить стала. А однажды приехала женщина из города. В ноги к травнице рухнула и молит её от бремени избавить. Понесла она, да не от мужа! Боялась, что узнает супруг и выгонит её и дитя, ею нагулянное, из дому. Деньги предлагала большие, обещала к себе забрать в город, жизнь устроить. Да только отказала ей Прасковья. «Нечего, — говорит, — грех на душу брать! Такой крест потом нести!» И выгнала женщину. Прошло время, уже и забылась история эта, да однажды вышла травница на порог, а у нее на крылечке младенец лежит. Завернутый в попонку, плачет-заливается. Подбросили! И записка при нём:«Вот тебе твой крест!» Долго Прасковья малыша выхаживала, да всё одно погиб. Не перенёс дороги дальней. Взяла она тогда младенца и с ним в лес ушла.
Больше никто её в деревне не видел. Зато в лесу, в самой чаще, изба появилась, кто мимо проходил, те знают, Прасковья там живет. Повадились было к ней ходить, да не принимала она больше. Отказывалась. С тех пор и повелось. Кому не нужно дитя, они его в лес, а та выхаживает. Кто выжил, она в деревню возвращает, а кто не справился с болезнью — того у себя в лесу и хоронит. Много она ребятишек подняла, их семьи и тут есть, и по всей округе. Я один из них. Мать моя — грешница, родила меня да в лес отнесла! Куда ей седьмой рот. Я в лесу и остался бы, но нашла меня Параскева-травница, подлечила, на ноги поставила, а как два года мне стукнуло — в деревню вернула. Мамка моя тогда всё оплакивала меня, корила себя за душегубство, а тут я! Живой, здоровый! Так-то! Бывало, что и мёртвых в лес принесут. Удушит какая змея новорождённого и в лес тащит, в болото топить! А травница найдет и похоронит по-людски, и крест на могилку! Да только в живых Прасковьи уже нет, похоронили ещё лет двадцать назад, а в память о ней родник назвали, что у деревни в год смерти её забил. Его все в округе знают: Параскевина вода! И лечит, и душу успокаивает! Да ты попей, попей! — с доброй улыбкой закончил свой рассказ старик и протянул гостю кувшин с родниковой водой.
Страница 2 из 2
