Любка-концлагерь

Однажды Катя оказалась в церкви в такой же толкучке и вдруг видит, что у окна почти свободно, почему-то никого там нет. Так, пара сизоносых мужичков в дешёвых мохеровых шарфах. Протиснулась туда, хоть немного шубу распахнула, отдышалась. И почувствовала, что хоть и стало свободнее, но всё равно как-то некомфортно. Дышать у окна с открытой форточкой вроде полегче, а воздуха как будто совсем не хватает — хуже, чем в толпе.

Оглянулась Катя и заметила, что на лавочке сидит древняя старушка. Вся в грязных лохмотьях, вроде нищенка. Сидит и смотрит остекленевшими глазами куда-то вдаль, по направлению к алтарю. Катя поймала на себе бабушкин взгляд, и ей стало совсем не по себе. Пробравшись через толпу, тут же вышла из храма.

— Мама ещё спросила меня: «Ты куда?», — вспоминала Катя.

— А я ей отвечаю, мол, отдышаться хочу, хотя бы на десять минут, сил нет совсем. Ну, маменька моя, известное дело, строгих правил. Покачала головой и осталась в церкви. Но я ей соврала, домой сразу убежала. Больше ни на минуту не захотела оставаться в храме.

— Из-за той старухи? — оживился я.

— Она что, ведьмой оказалась?

— В том-то и дело, что не ведьмой, — вздохнула Катька.

— Там дела творились — похлеще ведьминских.

Мама пришла домой — и сразу ко мне с расспросами: почему из храма ушла? Ну, я ей честно сказала: старушенция какая-то странная сидела в левом приделе, я даже стоять рядом с ней не смогла. А мама сразу говорит:

— Ну точно… Значит, Любка на службу опять приходила.

— А что за Любка? — спрашиваю маму.

— Колдунья, что ли, местная? Целительница-экстрасенс? Я чувствовала: от неё что-то такое идёт.

— Нет, Катенька. Люба — обычная женщина. Но я иногда думаю, что лучше бы она действительно была ведьмой. Просто она убила очень много детей.

— О Любкиных делах в нашем городе все знали, — начала свой рассказ Катина мама.

— Сама я с ней знакома не была, но вот на работе женщины, которые постарше, Любу хорошо знали. В советские времена работала она директором детдома. Как раз после войны всё произошло, в самые голодные годы. Муж у Любки был большой начальник по партийной линии, вот и пристроил жену на хлебное место.

Ты думаешь, это образное выражение — «хлебное место»? Нет, хлебное — в прямом смысле слова. Во владении Любы оказалось большое хозяйство с самым главным в то время богатством. Хлеб да продукты, которые наше советское государство выделяло сиротам. Ценнее золота хлебушек был. Особенно — когда повсюду карточки. А потом ещё засуха, неурожай. Бывало, люди меняли на хлеб драгоценности, с которыми и в войну не расставались.

Села Любка начальницей и стала детский хлеб воровать. Без того порции крохотные — детки плачут по ночам от постоянного голода, есть нечего. Скудная кашка, горбушка с маслицем, крепкий чай на обед считались у ребят царской трапезой. Но постепенно исчезло масло, потом хлебная пайка стала таять. Иногда детишки и вовсе сидели целый день без горячего. К ужину давали только какие-то чёрствые сухари. Так, в кипяточек обмакнут их и едят.

Дети пытались жаловаться, но какое там! На все вопросы Любка отвечала: «Не привезли хлеб. Вы разве не слышали, что урожай плохой в этом году?», а сама с мужем перевозила продукты к себе домой, своих детей кормила украденным. Кто-то даже говорил, что торговала сиротским хлебом через спекулянтов и третьих лиц.

Самым настойчивым сиротам, конечно же, доставалось по полной программе. Они сбегали, пытались рассказывать о зверствах Любки. Но никто их не слушал. У директора все были в друзьях — и горисполком, и райисполком. Местные так и называли её в глаза: «Любка-концлагерь».

Когда беглецов приводили назад, в детдом, начинался настоящий ужас. Любка побегов не прощала. В холодную комнату детей ставила, била страшно. И еды лишала — на неделю, а то и на более длительный срок. Рассказывали, что запрёт какого-нибудь мальчишку в подвале и говорит ему: «Ты ещё не заслужил, чтобы советская власть тебя кормила».

В те времена подобные дела контролировались слабо. Считалось: если человек верен местным партийным деятелям — значит, свой. А у Любки всё было схвачено по самую макушку. Все накладные, где надо, подделывала, да и муж её прикрывал — не подкопаешься. С поварами, прочими служащими делилась продуктами, помогала через мужа решать насущные проблемы, если возникали. Вот и молчали — а кому охота связываться? У всех дети, их надо было чем-то кормить в такую голодуху.

Сколько детей умерло в детдоме при Любке голодной смертью — никто не знал. Всё списывали на трудное для страны время. Не до расследований тогда было. Но спустя несколько лет всё-таки всплыло Любкино дело — кто-то задумался о том, что даже для детского дома на уральских выселках такое количество детских смертей чрезмерно.

Любку сняли с должности. Но сняли по-тихому — уголовного дела не возбудили.