В 90-е годы она жила с мамой. В ту пору многие люди стали в церковь ходить. А церквей в их городе было всего две, да и те небольшие, только недавно открылись. И вот обычно набьётся народ в храм на праздник — протиснуться негде, словно сельди в бочке. Теснотища, духота, но делать нечего — стоят, даже земные поклоны делать как-то умудряются.
Добавить в моё избранное
6 мин, 35 сек 10775
Даже скандала не было — кому нужна такая слава на весь район? Да и голов немало могло полететь. Любкиного мужа даже увольнять не стали — просто перевели в другое место. Она с ним переехала в другой город.
И тут стали происходить странные события. Погиб Любкин муж, глупо как-то погиб. В подворотне собственного дома его зарезали пьяные урки, которые вышли из тюрем по амнистии после смерти Сталина. В тот же год старший сын попал в автокатастрофу. Такие жуткие травмы получил, что стал «овощем». Любка с ним поначалу сидела, а потом не вынесла, сдала в интернат. А младший сын Гриша, страшный хулиган, загремел в тюрьму.
Вернулась Любка в родной город, да только идти ей было уже некуда — везде волчий билет. Со скрипом устроилась в какую-то контору счетоводом. Как жена партработника, с трудом выбила себе комнату в общежитии, куда через пару лет вернулся из тюрьмы её младший. Ну а дальше всё покатилось по наклонной: стал сынок пить и мать избивать по-чёрному. Опять загремел в тюрьму — уже за убийство.
Относительно спокойно Любка жила только между отсидками сына. Пока однажды не пришла с зоны бумага: повесился ваш Гриша. Или помогли — кто знает?
Она совсем осунулась, стала чёрной, как тень. Да только не жалел её никто — помнили люди, что творила она в прежние годы. Так и говорили за глаза: аукнулся Любке украденный детский хлебушек. Какие-то бабы даже обещали ей глаза выцарапать. Вскоре Люба потеряла работу, да и комнаты в общежитии её потом лишили.
Так и мыкалась — то на рынке в какой-то сторожке, то в контейнере, то в старой бане заночует. Что удивительно, с ней даже цыганки связываться брезговали. Ходил слух, будто кто-то из умирающих от голода детей в детдоме её проклял — а это самое страшное, что может быть. Говорят, Господь за такие дела не прощает.
— После того случая я несколько раз видела Любку возле церкви, — продолжила свой рассказ Катя.
— Она побиралась. Мама говорила, что маленькие дети, бывало, после литургии дразнили старую женщину: «Коза-егоза! Бе-э-э!», а она шипела вслед — точь-в-точь как змея.
В церковь Люба ходила, но никогда не исповедовалась. Стояла всегда в сторонке. Что она делала в храме, молилась ли — никто не знает. Пожилые женщины говорили, что те из них, кто помнил про её дела, стыдили Любку, но она лишь шипела в ответ. А потом спокойно оправдывалась: «Просто время было такое — голод, есть нечего. Тут своих детей надо было чем-то кормить, не до чужих».
Но самое удивительное то, что и священники Любку избегали. Мама узнала, что один из них признавался своим духовным чадам:
— К этой женщине даже подходить страшно, Божия кара на ней лежит. Я это понял после того, как однажды увидел Любку зимой. Вся в рванье, страшная, как ведьма, стоит у храма на ветру, трясётся. Хоть и знал я о Любкиной жизни, но жалко мне её стало — всё-таки живой человек. И к церкви пришла — нельзя её отталкивать. Да и Господь так поступать не велит. Хотел её пригласить в храм, чаем напоить, а затем уж предложить исповедаться, собороваться, может, пристроить куда-то… Подхожу я к Любе, хочу поздороваться, а сам пальцы по привычке складываю, чтобы осенить её благословением. И вы знаете, что произошло? Я пальцы складываю, как и подобает, а они почему-то не складываются! Ещё грешным делом подумал: тик, что ли, какой? Размял пальцы, попробовал снова — нет, никак. «Да что же такое!» — негодую сам на себя. Попробовал осенить церковь — и пальцы сложились. Повернулся к Любе — попытался осенить её — снова ничего не получается. Только тогда понял: нет Любе Божьего благословения. Тут она на меня посмотрела. До самой смерти не забыть её взгляд. Большего отчаяния в человеческих глазах я не видел.
И тут стали происходить странные события. Погиб Любкин муж, глупо как-то погиб. В подворотне собственного дома его зарезали пьяные урки, которые вышли из тюрем по амнистии после смерти Сталина. В тот же год старший сын попал в автокатастрофу. Такие жуткие травмы получил, что стал «овощем». Любка с ним поначалу сидела, а потом не вынесла, сдала в интернат. А младший сын Гриша, страшный хулиган, загремел в тюрьму.
Вернулась Любка в родной город, да только идти ей было уже некуда — везде волчий билет. Со скрипом устроилась в какую-то контору счетоводом. Как жена партработника, с трудом выбила себе комнату в общежитии, куда через пару лет вернулся из тюрьмы её младший. Ну а дальше всё покатилось по наклонной: стал сынок пить и мать избивать по-чёрному. Опять загремел в тюрьму — уже за убийство.
Относительно спокойно Любка жила только между отсидками сына. Пока однажды не пришла с зоны бумага: повесился ваш Гриша. Или помогли — кто знает?
Она совсем осунулась, стала чёрной, как тень. Да только не жалел её никто — помнили люди, что творила она в прежние годы. Так и говорили за глаза: аукнулся Любке украденный детский хлебушек. Какие-то бабы даже обещали ей глаза выцарапать. Вскоре Люба потеряла работу, да и комнаты в общежитии её потом лишили.
Так и мыкалась — то на рынке в какой-то сторожке, то в контейнере, то в старой бане заночует. Что удивительно, с ней даже цыганки связываться брезговали. Ходил слух, будто кто-то из умирающих от голода детей в детдоме её проклял — а это самое страшное, что может быть. Говорят, Господь за такие дела не прощает.
— После того случая я несколько раз видела Любку возле церкви, — продолжила свой рассказ Катя.
— Она побиралась. Мама говорила, что маленькие дети, бывало, после литургии дразнили старую женщину: «Коза-егоза! Бе-э-э!», а она шипела вслед — точь-в-точь как змея.
В церковь Люба ходила, но никогда не исповедовалась. Стояла всегда в сторонке. Что она делала в храме, молилась ли — никто не знает. Пожилые женщины говорили, что те из них, кто помнил про её дела, стыдили Любку, но она лишь шипела в ответ. А потом спокойно оправдывалась: «Просто время было такое — голод, есть нечего. Тут своих детей надо было чем-то кормить, не до чужих».
Но самое удивительное то, что и священники Любку избегали. Мама узнала, что один из них признавался своим духовным чадам:
— К этой женщине даже подходить страшно, Божия кара на ней лежит. Я это понял после того, как однажды увидел Любку зимой. Вся в рванье, страшная, как ведьма, стоит у храма на ветру, трясётся. Хоть и знал я о Любкиной жизни, но жалко мне её стало — всё-таки живой человек. И к церкви пришла — нельзя её отталкивать. Да и Господь так поступать не велит. Хотел её пригласить в храм, чаем напоить, а затем уж предложить исповедаться, собороваться, может, пристроить куда-то… Подхожу я к Любе, хочу поздороваться, а сам пальцы по привычке складываю, чтобы осенить её благословением. И вы знаете, что произошло? Я пальцы складываю, как и подобает, а они почему-то не складываются! Ещё грешным делом подумал: тик, что ли, какой? Размял пальцы, попробовал снова — нет, никак. «Да что же такое!» — негодую сам на себя. Попробовал осенить церковь — и пальцы сложились. Повернулся к Любе — попытался осенить её — снова ничего не получается. Только тогда понял: нет Любе Божьего благословения. Тут она на меня посмотрела. До самой смерти не забыть её взгляд. Большего отчаяния в человеческих глазах я не видел.
Страница 2 из 2
