Чёрные мешки

Перед окнами был заброшенный молокозавод и пустынные отвалы. И мы были этим довольны — шторы не нужны. Это была наша нора на краю света. Ванька мой — человек творческий, музыкант, порою — искромётный, а порою и очень депрессивный… Мои же отношения с искусством были скромнее — я занималась росписью по дереву и продавала свои работы в местном сувенирном магазинчике. Вместе мы казались окружающим потрясающей парой, и у нас было много друзей, которые любили собираться в нашей «норе»… Это была прекрасная жизнь, но однажды стало что-то меняться. Я не заметила, как именно это началось… Мы начали ссорится, он требовал, чтобы я чаще была дома, его стали раздражать мои подруги, и постепенно я перестала с ними общаться. Потихоньку мы растеряли и общих друзей — Ваня не брал трубку, когда ему звонили, не открывал дверь и мне запрещал. Он так проникновенно объяснял, что ему сейчас тяжело с кем-то общаться, что я не стала возражать и сама же помогла выстроить стену между нами и людьми, с которыми мы были когда-то так дружны.

Всё чаще дома случались скандалы, он орал на меня, что я не даю ему дышать, что ему нет места в этом доме, всё завалено моими вещами, а у него нет своего уголка. Что я убила его вдохновение… Эти слова были — как нож в сердце, я ведь так любила его песни! Когда я начинала плакать, он злился на меня ещё больше, швырялся тем, что под руку попадёт. Называл меня ведьмой, которая околдовала его и сломала жизнь. Потом просил прощения, говорил, что на самом деле очень любит, что это тёмные силы внутри него толкают на жестокие слова и поступки.

Однажды я вернулась домой… Не помню, откуда, наверное, в магазин выходила, а дома — тишина. Обычно у нас играла музыка. Я обнаружила Ваню на кухне, зверски пьяного. Ни разу он не пил за всё время нашей совместной жизни, старался держаться, т. к. в прошлом любой глоток приводил к запою на несколько дней.

— Вань, ты чего? Ты… ты зачем это сделал? — я даже слов не могла найти. Он посмотрел на меня диким взглядом, отвернулся и глотнул из стакана, — Ваня, что случилось? Зачем ты это делаешь?!

— А ты не понимаешь? — закричал он, — Это ты виновата! Ты! Ты! ТЫ! — он выкрикивал это как заведённый, лицо перекошенное и какое-то словно деревянное, как замершая в гримасе маска. Совсем чужое.

— Ты меня до этого довела! Видишь, что ты сделала? Довольна?

Он глумился надо мной. Я убежала в ванную, заперлась и заплакала. Было так горько, что даже хотелось умереть — чтобы не мешать ему… Какое-то время спустя он постучал в дверь.

— Прошу тебя, перестань плакать и выходи. Прости меня, пожалуйста! Только не плачь, мне невыносимо слышать, как ты плачешь… — он говорил ещё и ещё, сам чуть не плача. Это растрогало меня, и, хотя было ещё очень обидно, я вышла из ванной. Ваня выглядел абсолютно разбитым.

— Наверное, Вань, тебе лучше лечь отдохнуть… — И ты… простила меня?

— Да, конечно. Уже поздно, давай спать, а?

— Мне, наверное, лучше отдельно лечь?

— Почему?

— Ну, не знаю… Я вон, что сделал… — Перестань глупости выдумывать, ложись, а то обижусь, — постаралась я сказать как можно веселее. Мне так хотелось вернуть нашу прежнюю жизнь. Мне казалось, он должен заразиться моим миролюбивым настроем и постараться взять себя в руки.

Шли дни, но жизнь не налаживалась. Он перестал ходить на работу. Всё чаще смотрел на меня каким-то странным чужим взглядом. Иногда — делал вид, что не замечает меня.

Но хуже всего было по ночам. Периодически я просыпалась и видела, что он лежит и, не моргая, смотрит на меня. Не поворачивая голову в мою сторону, просто скосив глаза. Черты лица его стали как будто заострившиеся, и этот взгляд был такой чужой… Не реагировал на то, что я проснулась — продолжал смотреть.

— Ваня, что такое? Почему ты так смотришь? Перестань, мне страшно! — я шептала тихо, боясь, что громким голосом могу вызвать что-то худшее, чем этот чужой взгляд. Он молчал. Смотрел. Зажмурившись, я пыталась обнять его, не поднимать взгляд на его лицо. Он не обнимал в ответ.

Однажды ночью я проснулась от того, что его не было рядом. На кухне горел свет. Слышалось какое-то ворчанье. Прислушалась — бесконечная отвратительная брань, медленная и монотонная. Замирая от страха, пробралась на кухню. Ваня сидел в кресле, лицо снова было опухшим, мутный взгляд в никуда, губы запеклись. Заплетающимся языком он, покачиваясь, мерно, с усилием, по слогам выдавливал из себя гадкие слова. Это было жутко. Сначала я была не уверена, что хотела бы, чтобы он обернулся в этот момент. Но острая нестерпимая жалость разрывала мне душу — ведь это же мой любимый, что с ним стало… Я решилась, подошла и обняла его. Он замер и перестал браниться.

— Ванечка, миленький, что с тобой? На это уже невозможно смотреть, тебе обязательно надо лечиться, я же вижу, что с тобой творится последнее время… Я помогу тебе! И никогда ни за что не брошу! Всё будет хорошо!