Чистая

— С чем пожаловала? Небось, милого приворожить хотела?

— Нет, я спросить… — Анна нерешительно вздохнула, набралась смелости и выпалила, — как стать такой, как Вы?

— Как я?!

— Я хочу стать ведьмой. Или кикиморой, или русалкой, или лесным духом… Или научиться оборачиваться зверем… Я хочу силы.

Бабка выдохнула. Анна замолчала.

С детства она росла тихим, замкнутым ребенком. Почти все свое свободное время она проводила за книгами, полночи могла просидеть, глядя на то, как гаснет закат, как первые, самые яркие вечерние звезды зажигаются в прозрачной синеве, как проявляются, словно на переводной картинке, их менее заметные сестры. У Ани не было реальных друзей, поэтому с детства ее окружали друзья выдуманные, но детство прошло, и фантазии ушли вслед за ним, и с ней осталось одиночество, и самая большая ее любовь — природа. Лето она проводила в деревне, и почти целыми днями пропадала в лесу. Особенно она любила лесное озеро — небольшую зеркальную гладь с маленьким островком посередине. В июне, когда над лесом и деревней кружился белоснежный пух — цвела ива, а за ней начинали цвести тополя — Анна пропадала на этом озере целыми днями, а то и засиживалась до ночи. Замерев в полуденной тишине, она глядела на то, как подсвеченный солнечными лучами медленно плывет над черной поверхностью озера легкий пух, как он садится на воду, и не было для нее зрелища упоительней. Неподвижно замирала она, растворяясь в июньском зное, и вместе с ней замирали на ее плечах и коленях юркие ящерицы. Самые смелые ловко карабкались по волосам, и устраивались на нагретой солнцем макушке. Анне было хорошо со зверьем, зверью было хорошо с ней. И ей хотелось остаться с ними навсегда.

Всего этого она, конечно, объяснять старухе не стала. Но та внезапно глянула на нее с пробудившимся интересом, остро и цепко. Девушка воспряла духом:

— Я… не хочу человеческих законов. Не хочу жить среди людей. Хочу уметь оборачиваться зверем, хочу понимать язык птиц, хочу силы… Кажется, это называется «нечистая сила»? Тогда я хочу стать нечистью. Как я могу это сделать? Я слышала, о Вас многое говорят… Не всегда хорошо, но люди ведь и не понимают… таких, как Вы. Но именно Вы можете мне помочь. Вы поможете?

Бабка смотрела на нее задумчиво, и выражения ее лица Анна понять не могла.

— Нечистью… силой. Ты понимаешь ли, о чем меня просишь? Нечистая… Вслушивалась ли ты когда-нибудь в это слово?

Анна про себя досадливо поморщилась. Вероятно, что-то такое отразилось на ее лице, и это внезапно все решило.

— Что же. Будь по-твоему. Но ты не сможешь ничего изменить и отыграть назад. Ты согласна на это?

Согласна ли! Анна, не задумываясь, выпалила свое «да». Она шла к этому годы, все сомнения были давно думаны-передуманы… Лицо старухи внезапно оказалось очень близко. Ее глаза, гневные, яростные, заглянули глубоко в глаза сидящей перед ней девушки, взгляд стал хищным, пугающим. Анна почувствовала, как что-то чужеродное ввинчивается в самую ее суть, глаза старухи полыхнули оранжевым, зрачок схлопнулся в узкую черную щель, и с этого момента Анна перестала помнить себя.

— Садись, милая, давай. Это ничего… Анна очнулась. В комнате стало темнее? Мир как будто подернулся мутноватой пеленой. Наверное, ей стало дурно, и она упала в обморок. Как нехорошо, бабка подумает, что она совсем раскисла. Надо собраться.

— Простите, я что-то… Что мне надо делать?

— А ничего не надо. Полежи, — старуха, не глядя на нее, принялась хлопотать у огня. Медные блики ложились на ее лицо, выглядевшее теперь почти спокойным и странно умиротворенным.

— Старенькая я стала, вот беда, — она покряхтела, потерла поясницу, и снова протянула:

— Стаааренькая… Теперь жди, девонька, само оно тебе подскажет. Никуда от тебя не денется.

Анне было неуютно. Собравшись с силами, она тихонько поднялась, и, все еще чувствуя дурноту, незаметно выскользнула за дверь.

Сила росла в ней незаметно. В первые дни, прислушиваясь к себе, Анна ничего не замечала. Пожалуй, тревожнее стали сны. В этих снах она ощущала на себе пристальный, сосущий взгляд, она замирала под ним, как кролик перед удавом. Ей хотелось плакать и кричать, но воздуха не хватало, и она падала в разверзающуюся перед ней черноту. Чернота вспыхивала огненными сполохами, искры впивались ей в лицо, и перед ней оказывались оранжевые злобные глаза, их вертикальные зрачки расширялись и схлопывались обратно, пытаясь утянуть ее на свое аспидное дно. Анна боролась, и кричала, кричала… Утром она не находила себе места. Беспокойство и раздражение нарастали в ней подобно снежному кому. Нечто в ней требовало выхода, и не могло найти. Анна чувствовала, что еще немного, и ее разорвет, как того хомяка. Она уходила в парк, тщетно пытаясь найти спасение в том, что всегда неизменно помогало ей расслабиться и успокоиться, но ветви деревьев, когда-то такие красивые, казались ей теперь уродливой паутиной, цветы были блеклыми, вода в пруду — грязной, птицы — омерзительно суетливыми.