И вот в то лето, когда мне должно было исполнится 14, можно сказать накануне, приехал из города её внук, рыжий, конопатый Вовка на 2 года старше меня…
Добавить в моё избранное
10 мин, 53 сек 1382
д, а тут совершенно спокойно и деловито обсуждают, что приготовить и как угодить. Такая двуличность меня поразила. Хотя если подумать, это ведь мне она только двоюродная бабушка, а им-то — родная тётка!
Сам приезд тёти Дуни я не застал, да и какой приезд, скорее всего она пришла пешком через лес, ибо другой дороги и не было… Играли с мальчишками в футбол, потом речка, какие-то развлечения, потом клуб в соседнем селе и т. д, когда я пришёл домой вечером, все уже сидели за столом на кухне, под оранжевым абажуром засиженным мухами. Соответственно и лица у всех тоже были оранжевые. Тётя Дуня сидела в углу стола рядом с большой иконой Серафима Саровского. Была у нас такая икона, бумажная, под стеклом размером чуть ли не с окно, на ней по периметру были нарисованы сцены из жизни святого старца. С потолка свисали две клейкие ленты усеянные чёрными точками мух: мух вообще было страшно много.
Разговор я почти не запомнил, но он был примерно таким: «Какой красивый мальчик» — это т. Дуня, улыбаясь.
«Именинник» — вторили ей тётки, радостно блестя глазами. — Вчера только 14-ть исполнилось, на скрипке играет«.»
Двоюродная бабушка пристально посмотрела на меня глубоко посаженными глазами, и после этого я стал куда-то проваливаться, а точнее просто засыпать… Кое-как переставляя непослушные ноги, я вышел и, не понимая, что со мной происходит, побрёл к своей кровати, стаскивая с себя одежду прямо на ходу.
Туманы, густые туманы по вечерам сходили в пойму, заполняли балки, поля, перелески, искажали окрестности, придавая им фантастический вид. С крыльца террасы перед сном я наблюдал такие метаморфозы: за нашей баней на лугу росла молодая раскидистая рябинка, когда я днём шёл в лес за ягодами или грибами я всегда проходил мимо и знал на ней каждую веточку. Однако, в сумерках, когда наплывали клочья тумана, она превращалась то в монаха с надвинутым на лицо капюшоном, то в оскаленную лошадиную голову, которая к тому же ещё и моталась из стороны в сторону. Я всегда поражался этим туманам, думал может это из-за того, что возле нашего дома есть пруд, но с другой стороны деревни туманы были не меньше, правда и там был пруд, но в полях-то прудов никаких не было, однако, и там над травой стелились длинные, белые языки извилисто уходя к лесу.
Потусторонность и мрачность картины придавали крики ночных птиц. «Спать пора… спать пора»… — явственно, почти по буквам, выговаривал перепел… «Крэк… крэк»… вторил ему откуда-то из балки дергач. А над прудом, на фоне вечереющего зелёного неба с первыми звёздами, носились угловатые комочки летучих мышей.
Спал я на застеклённой террасе, там стояло две кровати вплотную друг к другу буквой «Г». Кровати были так расположены, что большая и широкая, на которой спали мои тётки, перекрывала узкую, на которой спал я, почти на 2/3… то есть мне оставался только небольшой лаз. К тому же они были покрыты пологом от комаров. Полог свешивался с потолка на лямках почти до пола и я, чтобы вылезти или залезть в свою кровать через этот небольшой лаз и не оборвать полог, должен был действовать очень аккуратно. Это важный момент.
Мне всегда казалось, что спал я секунду или две, снов не видел: я закрывал глаза, проходила секунда, а когда открывал в щели в стене возле которой стояла моя кровать уже пробивалось дневное солнце. Горланили петухи, квохтали куры, скрипел колодезный журавль… И так каждое утро. Эх, теперь бы так спать.
Но в тот раз было всё по-другому. Проснувшись и открыв глаза, я ничего не мог понять… ясно было только одно стояла глухая ночь, темнота была вязкая и плотная как гуталин. Но почему богатырский храп тёток доносился откуда-то сверху и сбоку? Наконец осознав, что я лежу на полу, на овечьей шкуре, а тётки на своей высокой кровати, я немного сориентировался. То что на шкуре в этом не было ничего особенного — шкур в доме было много, они лежали у каждой кровати, так же как и овец в хлеву… что-то около 20, но я не мог понять как я сюда попал, ибо ничего похожего со мной раньше не случалось. Кое-как, на четвереньках, я дополз до своей кровати, пролез на руках в узкий лаз и лёг на своё место. Волны страха какое-то время сотрясали меня. У меня явственно проступило ощущение раздвоенности: я был в одном месте, а моё тело где-то в другом. Я долго прислушивался к ночным звукам: вот бесконечная песня сверчка резко обрывается топотом копыт по деревянному настилу — это овцы чего-то испугались и шарахнулись из одного конца двора в другой… ухнула таинственная птица возле пруда… Но что это? Я сжался в комок под одеялом.
Чьи-то шаги приблизились к углу террасы там, где как раз стояла моя кровать… кажется даже кто-то заглядывает в щели. Потоптавшись, этот Некто, пошёл обратно в сторону леса. Несколько раз за лето я уже слышал ночью похожие шаги, но бабушка меня тогда успокоила: «Это Кольки Жданова (пастуха) лошадь, он её пускает одну пастись вот она и пришла воды из пруда попить». И действительно, пруд рядом, а лошадь я потом видел в тумане…
Сам приезд тёти Дуни я не застал, да и какой приезд, скорее всего она пришла пешком через лес, ибо другой дороги и не было… Играли с мальчишками в футбол, потом речка, какие-то развлечения, потом клуб в соседнем селе и т. д, когда я пришёл домой вечером, все уже сидели за столом на кухне, под оранжевым абажуром засиженным мухами. Соответственно и лица у всех тоже были оранжевые. Тётя Дуня сидела в углу стола рядом с большой иконой Серафима Саровского. Была у нас такая икона, бумажная, под стеклом размером чуть ли не с окно, на ней по периметру были нарисованы сцены из жизни святого старца. С потолка свисали две клейкие ленты усеянные чёрными точками мух: мух вообще было страшно много.
Разговор я почти не запомнил, но он был примерно таким: «Какой красивый мальчик» — это т. Дуня, улыбаясь.
«Именинник» — вторили ей тётки, радостно блестя глазами. — Вчера только 14-ть исполнилось, на скрипке играет«.»
Двоюродная бабушка пристально посмотрела на меня глубоко посаженными глазами, и после этого я стал куда-то проваливаться, а точнее просто засыпать… Кое-как переставляя непослушные ноги, я вышел и, не понимая, что со мной происходит, побрёл к своей кровати, стаскивая с себя одежду прямо на ходу.
Туманы, густые туманы по вечерам сходили в пойму, заполняли балки, поля, перелески, искажали окрестности, придавая им фантастический вид. С крыльца террасы перед сном я наблюдал такие метаморфозы: за нашей баней на лугу росла молодая раскидистая рябинка, когда я днём шёл в лес за ягодами или грибами я всегда проходил мимо и знал на ней каждую веточку. Однако, в сумерках, когда наплывали клочья тумана, она превращалась то в монаха с надвинутым на лицо капюшоном, то в оскаленную лошадиную голову, которая к тому же ещё и моталась из стороны в сторону. Я всегда поражался этим туманам, думал может это из-за того, что возле нашего дома есть пруд, но с другой стороны деревни туманы были не меньше, правда и там был пруд, но в полях-то прудов никаких не было, однако, и там над травой стелились длинные, белые языки извилисто уходя к лесу.
Потусторонность и мрачность картины придавали крики ночных птиц. «Спать пора… спать пора»… — явственно, почти по буквам, выговаривал перепел… «Крэк… крэк»… вторил ему откуда-то из балки дергач. А над прудом, на фоне вечереющего зелёного неба с первыми звёздами, носились угловатые комочки летучих мышей.
Спал я на застеклённой террасе, там стояло две кровати вплотную друг к другу буквой «Г». Кровати были так расположены, что большая и широкая, на которой спали мои тётки, перекрывала узкую, на которой спал я, почти на 2/3… то есть мне оставался только небольшой лаз. К тому же они были покрыты пологом от комаров. Полог свешивался с потолка на лямках почти до пола и я, чтобы вылезти или залезть в свою кровать через этот небольшой лаз и не оборвать полог, должен был действовать очень аккуратно. Это важный момент.
Мне всегда казалось, что спал я секунду или две, снов не видел: я закрывал глаза, проходила секунда, а когда открывал в щели в стене возле которой стояла моя кровать уже пробивалось дневное солнце. Горланили петухи, квохтали куры, скрипел колодезный журавль… И так каждое утро. Эх, теперь бы так спать.
Но в тот раз было всё по-другому. Проснувшись и открыв глаза, я ничего не мог понять… ясно было только одно стояла глухая ночь, темнота была вязкая и плотная как гуталин. Но почему богатырский храп тёток доносился откуда-то сверху и сбоку? Наконец осознав, что я лежу на полу, на овечьей шкуре, а тётки на своей высокой кровати, я немного сориентировался. То что на шкуре в этом не было ничего особенного — шкур в доме было много, они лежали у каждой кровати, так же как и овец в хлеву… что-то около 20, но я не мог понять как я сюда попал, ибо ничего похожего со мной раньше не случалось. Кое-как, на четвереньках, я дополз до своей кровати, пролез на руках в узкий лаз и лёг на своё место. Волны страха какое-то время сотрясали меня. У меня явственно проступило ощущение раздвоенности: я был в одном месте, а моё тело где-то в другом. Я долго прислушивался к ночным звукам: вот бесконечная песня сверчка резко обрывается топотом копыт по деревянному настилу — это овцы чего-то испугались и шарахнулись из одного конца двора в другой… ухнула таинственная птица возле пруда… Но что это? Я сжался в комок под одеялом.
Чьи-то шаги приблизились к углу террасы там, где как раз стояла моя кровать… кажется даже кто-то заглядывает в щели. Потоптавшись, этот Некто, пошёл обратно в сторону леса. Несколько раз за лето я уже слышал ночью похожие шаги, но бабушка меня тогда успокоила: «Это Кольки Жданова (пастуха) лошадь, он её пускает одну пастись вот она и пришла воды из пруда попить». И действительно, пруд рядом, а лошадь я потом видел в тумане…
Страница 2 из 3
