Августин

Моя работа нравилась мне — журналистика привлекала меня с тех пор, как я обнаружил в ящике стола своего брата затертый до дыр номер «Плэйбоя». Сам журнал меня не особо впечатлил, но вот статья, посвященная выращиванию огурцов, чем-то зацепила. Брат сильно меня тогда отделал — он не любил, когда я рылся в его вещах. Я ревел белугой, правда, ничуть не раскаивался.

С того дня я начал писать собственные статьи. Поначалу у меня получалось дурно, даже отвратительно, но постепенно я начал разбираться, что к чему. Я видел и практическую пользу своего увлечения: из раза в раз мои сочинения зачитывали перед классом, учитель хвалил меня, а одноклассники уважали. Разумеется, я пошел в «Высшую школу журналистики». И вот сейчас я — один из десятков перспективных молодых работников престижного журнала, который вот-вот должен был отправиться на чертов прием после практически бессонной ночи. Упаси вас Бог назвать журналистов «трутнями» — едва ли мы работаем меньше, чем простой трудяга на руднике. Попробовал бы«трудяга» написать статейку, которая разойдется трехмиллионным тиражом!

Мне оставалось совсем ничего времени на сборы. В полдесятого вечера я уже должен был быть на Тарчинской улице. Голова шла кругом, названия станций метро путались, носки оказывались кожаными перчатками, а черные штиблеты — резиновыми полусапожками.

Однако, я на то и журналист. Девять тридцать — и вот я уже распахнул дверь в чудный мир шипения шампанского, блеска бриллиантов и женского лукавого смеха.

Этот прием устроил один известный медиамагнат, помешанный на всем необычном. В его, разумеется, представлении. Скажу вам, что мои вкусы сильно расходятся с его. Мне никогда не пришло бы в голову нарядить девушек-официанток в костюмы Адама, а официантов-мужчин — в костюмы Евы. Не пришло бы мне в голову и стилизировать зал приема под полутемный грот, под самым сводом которого клубится разноцветный пар.

Я прошел к хозяйскому столику. Господин магнат сидел за ним вместе со своей женой, которой едва стукнуло девятнадцать. Я поздоровался с медиакоролем, вежливо поцеловал руку его жене, а она одарила меня златозубой улыбкой. Девушка, по-видимому, во всем следовала моде, а зубы из чистейшего золота оставались на ее пике последние две недели. К сожалению, золото высочайшей пробы быстро стачивается, так что я думаю, что красотка скоро будет щеголять металлокерамикой.

Я отошел от их стола и прошел в зал чтобы оглядеться. Люди, разрисованные, размалеванные, в одеждах из шелка и гофрированной бумаги, кривляющиеся и танцующие, окружили меня. Музыканты играли блюз, в углах трещали голубые электрофейерверки.

Внезапно мое внимание привлекла женщина, удивительно отличающаяся от всех остальных. Вид у нее был потрепанный, одежда — блеклой, но взгляд — острый и живой. Протискиваясь сквозь хохочущую толпу, я старался не упустить ее из вида. Казалось, я целую вечность пробирался через этот живой лабиринт. Наконец, я добрался до нее и тяжело плюхнулся на лиловый пуф.

— Здравствуйте. Прошу меня простить, но я не знаю, как к вам обратиться.

Она подняла на меня взгляд, и на мгновенье мне показалось, что я потерялся в ее бездонных карих глазах:

— Моя фамилия — Шервински, мальчик. Имя — Шофранка. Шофранка Шервински.

Видимо, мое недоумение было слишком явным, потому что дама засмеялась и пояснила:

— Мой отец — поляк, а мать — цыганка. Я знаю, что имя звучит глупо, но лет семнадцать назад оно было на слуху. В определенных кругах.

— Простите, но я про вас не слышал, — я сильно покраснел, — если это возможно, расскажите о себе.

Она взглянула на меня, и от ее взгляда меня будто прошил разряд тока. Долго, тяжело, испытующе. Затем она спросила:

— А зачем тебе это, мальчик?

Я выпрямился и, сбиваясь, рассказал о себе. Услышав, что я журналист, Шофранка усмехнулась.

— Милый, я не гонюсь за славой.

— Я обещаю, что ни слова из вашего рассказа не попадет на страницы.

— В тот момент я и не мог сказать ничего другого. Я был увлечен и поглощен ею.

Она достала из серебристого портсигара тонкую папироску, щелкнула зажигалкой и закурила, откинувшись на вышитые подушки.

— Я — певица.

— Она выдохнула струйку душистого дыма, странно пахнущего лавандой.

— Вернее, была ею. Когда-то. Я пела в ресторанах, кабаках, пивнушках, и знаешь, — она лукаво мне подмигнула, — У меня был хороший голос — низкое меццо-сопрано и, как результат — хороший парнас. В те годы я была совсем юной девушкой — еще семнадцать не исполнилось. Юной и красивой… Она мечтательно замолкла. Я заворожено следил за ее тонкими пальцами, ловко постукивающими по столу. На указательный был надет тяжелый перстень с камнем темно-зеленого цвета. Шофранка вздохнула и продолжила:

— К сожалению, люди завистливы. Не думаю, что престарелым прелестницам тех заведений было приятно присутствие малолетки, отбиравшей у них хлеб.