Августин

Меня начали гнобить. Я не буду рассказывать обо всех дрянных делишках, до которых опускались мои коллеги. Я рыдала, упрямилась, стирала кровь со ступней, израненных осколками стекла, мирилась с отвратительными слухами. Мое терпение лопнуло в тот день, когда ко мне пристал пожилой господин, одурманенный их поганой ложью. Он зажал меня в углу, и я, мой мальчик, до сих помню свои мысли в тот миг: я была зла, как черт. Я злилась на свою мамашу, которая не пыталась меня отговаривать от этой работы. Не помню, как я отвязалась от того господина, но этим же вечером я собрала вещи и съехала к своей тетке, сестре помершего отца. Знаешь, это было самое важное решение в моей жизни. Одному черту известно, какой я была бы, останься я с матерью. Агата баловала меня, я наконец-то начала нормально учиться, одна родственница — старая женщина, обучила меня музыке, которой не научишься самостоятельно.

— Она ехидно ухмыльнулась.

— Представить себе не можешь, как ошарашил тетушку мой рассказ о жизни с мамашей.

К нам подошел официант. Его тело блестело кожей молоденькой девушки. Он поклонился, со страхом и подобострастием взглянул на Шофранку и спросил, не желаем ли мы чего-либо. Моя собеседница улыбнулась и заказала дорогой черный ром.

— Только, пожалуйста, со льдом и соломкой.

— Она прищурилась.

— И если ты хочешь и дальше здесь работать, сними, пожалуйста, этот мерзкий костюм.

— Но, госпожа, хозяин вечера… — Хозяин вечера не будет против, если уточнишь, что тебя попросила я.

— Хорошо, госпожа Шервински.

Она кивнула ему, и парень быстро испарился.

— На чем я остановилась? — Шофранка кокетливо склонила голову набок. Голос ее осел, и она продолжила в фальшиво-слащавом тоне.

— Скажи-ка, как я тебе?

— Не знаю.

— Этот вопрос ввел меня в ступор.

— Вы необычны и… Она расхохоталась, подмигнула мне и продолжила свой рассказ нормальным тоном:

— В конце концов, я была молода. Море было мне по колено, а звезды — чуть выше. Я желала славы сильней, чем девицы моего возраста — вечной любви. Я творила музыку, я изучала музыку, я жила музыкой. Я была одиночкой — по меркам людей, но мне было дорого мое одиночество. А потом я познакомилась с одним австрийским музыкантом и уехала в Вену. Вернулась я оттуда совсем другой. Совсем… Ее глаза странно блестели. Они были похожи на угли под слоем пепла.

— Мне было двадцать шесть, когда я познакомилась с любимым. Он был невероятно важен для меня. Не могу даже говорить, что мои чувства к нему были хотя бы отдаленно похожи на те, что женщина испытывает к любимому мужчине. Нет, он был для меня не просто любовником — он был богом, сверхчеловеком. Порою его гениальность пугала меня, и я даже не могу представить, кем я была бы, не встреть я его. Но, к сожалению, мне было не суждено жить с ним до гробовой доски. Увы. Мы не можем быть уверенными на сто процентов даже в том, что проснемся утром. Как знать, — она снова мне подмигнула, — Может, уже послезавтра тебя похоронят. Или через месяц ты женишься. Или весь этот мир провалится в пропасть — настолько глубокую, что даже лучи солнца не смогут достигнуть ее дна.

Шофранка щелкнула зажигалкой и вновь замолчала. Подошел официант. Он был одет в обыкновенный лакейский смокинг, в петлицу которого была вставлена белая гвоздика. На серебряном подносе стояла бутылка рома и два стакана, до половины наполненные льдом. Из одного торчала желтая соломинка.

— Нет-нет, милый, унеси один. Юноша не будет пить.

— Обернувшись ко мне, она пояснила.

— Ты слишком молод, чтобы губить свой организм. А я уже стара… Достаточно стара.

Госпожа Шервински залилась тихим трескотливым смехом. Она протянула руку к бутылке, и тонкие пальцы сомкнулись на ее горлышке. Сухо щелкнула скрученная крышечка, черный ром залил лед. Стекло запотело.

— Что тебе известно об Австрии, мальчик? О Вене?

Я рассказал ей все, что знал. Рассказал про войну с Францией и про Карла Первого, про Австро-Венгрию и Мирный договор. Она слушала мой рассказ жадно, внимательно. Выражение ее лица постоянно менялось, будто узоры в калейдоскопе. Постепенно я сильно увлекся, и, как это бывает у чересчур болтливых особ, был полностью сконцентрирован на рассказе, почти не замечая происходящего вокруг. Лишь добравшись до рассказа о временах Второй мировой, я осознал, что она смотрит на меня с каким-то необычным хищным выражением. Я прервался, спросив, в чем дело.

— Все в порядке, просто не каждый день можно встретить настолько образованного и эрудированного молодого человека.

— Тон ее был дружелюбен, и я, польщенный похвалой, продолжил говорить. Я описывал Вену. Мне удалось побывать в этом городе во время своей позапрошлой командировки, и я был рад тому, что Шофранка задавала мне все новые и новые вопросы.