На Хэнке

Мама.

Я подскакиваю с кровати так, что падает подголовник. Свет в моей комнате включен, дверь открыта. В окно дует прохладный утренний ветерок, но я не помню, чтобы вчера вечером я его открывал.

Судя по часам у меня на комоде, я должен был встать десять минут назад.

Я вылезаю из постели и с трудом потягиваюсь, стараясь не наступить на оставленные на полу шмотки. Я перешагиваю правой ногой через коробку с дисками, а левой наступаю на что-то мокрое. Я даже знать не хочу, что это было.

Я беру с пола первые попавшиеся под руку джинсы и майку. Мама все еще кричит, но меня почему-то беспокоит не ее крик, а то, что она может увидеть меня в одних трусах. Поэтому я наспех одеваюсь и выбегаю в коридор. Джинсы мне немного маловаты, и я клянусь, что когда я надевал майку, она чуть не порвалась.

Я бегом спускаюсь по лестнице, заворачиваю за угол и через гостиную бегу в кухню.

— Боже мой, — кричит моя мать, потом раздается звук удара металла об металл. Я застываю на месте. Судя по звуку, она открывала ящик с ножами. Ну и дурак же я! Надо было взять телефон, вызвать полицию— — Ах ты ублюдок! — кричит она. К черту телефон. Я врываюсь в кухню, надеясь застать непрошенного гостя врасплох.

Но мама на кухне одна. И у нее в руке огромный нож.

— Мама… — начинаю я, и мой голос звучит на удивление хрипло и грубо.

Это последнее слово, которое я успеваю сказать прежде, чем она бросается на меня.

Я инстинктивно пытаюсь заблокировать удар. Лезвие ножа врезается мне в пальцы, но я не сразу чувствую боль. Я хватаю ее за руку и делаю шаг в сторону, но моему еще не вполне проснувшемуся телу с трудом даются резкие движения, и я чувствую, как что-то рвется у меня внизу спины.

— Мама, прекрати! Хватит! — кричу я.

— Пожалуйста!

— Слишком поздно, — говорит она.

— Они уже выехали. Они — они будут здесь с минуты на минуту! Сукин сын!

Она всхлипывает и наносит мне удар локтем в грудь. «Мама, брось нож, пожалуйста», — говорю я сквозь слезы. В ответ она наступает мне на ногу, и я слышу какой-то хруст. Мою ногу пронзает боль, и я кричу. К тому времени, когда я осознаю, что отпустил ее, становится уже поздно. Нож несется мне прямо в лицо. Лезвие рассекает мне щеку, и я мгновенно прижимаю к ней руку.

Я почему-то не чувствую своих зубов.

У меня нет времени на анатомию. Я не успеваю моргнуть, как она снова замахивается ножом. На этот раз у нее ничего не выходит. Я ловлю ее руку и выкручиваю ее. Боже, как же я не хочу причинять ей боль!

Она тыкает мне пальцем в правый глаз, за что-то зацепляется и отрывает кусок моего лица. Прикрывая его руками, я испускаю даже не крик — вопль.

Нет. Нетнетнетнет. Только не это. Я делаю шаг назад, оступаюсь, падаю. Раздается грохот — открытый ящик с ножами вываливается наружу, и на пол кучей падают ножи.

В моем единственном видящем глазу все краснеет, и мне едва удается различить фурию в грязной ночнухе. Ее лицо так искажено, что я едва узнаю в ней свою мать. Нет времени на размышления. Я и не думаю. Я хватаю первый попавшийся под руку предмет, и когда эта ведьма бросается на меня, я поднимаю нож- Я прихожу в себя; у меня на глазу повязка. Это первое, что я замечаю — у меня видит только один глаз. Я вижу белый потолок, флуоресцентную лампу и капельницу. Мне больно.

Кто-то заглядывает в дверь. «Эй, он проснулся», — раздается мужской голос.

Ко мне заходят двое полицейских.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает блондин.

— Где моя мама? — говорю. Мое сердце стало биться чаще, как только я увидел людей в форме.

— Ваша мама? Я полагаю… — начинает брюнет, но блондин покашливает, и он замолкает.

— Как зовут вашу мать? — спрашивает блондин.

— Л-линда.

— Линда Монрой?

Боже мой. Я вспоминаю, что когда я отключился, по моим рукам текло что-то теплое… — Линда Монрой мертва. Если бы мы не приехали вовремя, вы бы тоже умерли, — говорит брюнет.

— Вас хорошо порезали. Нам надо было ехать помедленнее.

Мне кажется, из меня вот-вот вывалится желудок. Кровать словно кружится. Моя жизнь. Один момент безумия, никаких ответов, только крик. Все погибло.

— Нам нужно кое-что обсудить. Врачи разрешили нам вас допросить, — говорит блондин.

— Вы не против?

Я не говорю ни слова. Смотрю в потолок.

— Прежде всего, нам нужно имя.

Я ничего не говорю. Сейчас я могу думать только о потолке.

— Ладно, смотри сюда, — говорит брюнет и вырывает что-то из рук блондина. Я смотрю. Он держит в руках фотографию. На ней пара джинс. Это мои джинсы (великоваты для меня, не правда ли?), они лежат на траве. На них какие-то темно-коричневые пятна, а еще нечто, напоминающее плесень.

— Узнаете? — спрашивает брюнет.

— Да, это мои, — говорю я.