Меня жжет изнутри. Ком, размером с наковальню, застрял в глотке и отказывается отступать. Снизу вверх меня пробирает дрожь — колени более не слушают и сколько бы усилий я не прилагал, они все так же дрожат. Куда подевалась моя сила воли? Хотя не думаю, что она когда-то была.
Добавить в моё избранное
40 мин, 11 сек 4446
Тебя окружает туман рекламы, толпы людей, тонны машин. Я сбегаю к набережной в надежде, что река смоет мое помутнение, что она унесет грязные мысли на дно. Сейчас тут особо активно — большие компании людей проходят мимо, не замечая меня. Я становлюсь невидимкой. Молодые девушки больше не бросают на меня взгляды. Я чувствую себя так, будто мир игнорирует меня. Словно я уже вышел из игры. Я бесполезен и не поддаюсь ремонту.
Между отцом и сыном всегда есть специфическая связь. Я отчетливо помню, как он пытался привить мне свою страсть к живописи. Он просто хотел показать мне насколько это дело важно для него, в то время когда я имитировал интерес. У меня свои зависимости. С самого детства я учился черчению, низменно пытаясь заслужить его похвалу. Нужда в его поощрениях со временем стала перманентной, приравнивалась к необходимости дышать кислородом. Но слышать мне их доводилось не так часто, как хотелось. Уж так вышло, что я не наделен талантом к рисованию, коим владел он. И это меня расстраивало. В плане общего рода занятий у нас было не много точек соприкосновения. Плавно переливающиеся интересы горели синим пламенем. Я был восхищен простотой, но в то же время изысканностью произведения, созданного одним щелчком кнопки. Вспышка, и момент навсегда останется на листке бумаги.
Так вот, как я говорил, во всем всегда был виноват Адам. Это из-за него мама ушла от нас. Спустя две недели работы над картиной я стал замечать, что наш натурщик проводит слишком много времени с Офелией — моей мамой. Частенько я становился очевидцем их флирта, что в принципе бросалось в глаза, но не казалось преступлением против морали. Сначала я не стал придавать этому большого значения. Но в моих мыслях уже зародилось подозрение. Почему она отвечает ему взаимностью? Разве она больше не любит отца? Именно с этого все началось. Чуть позже меня это заметил и мой отец, но мама усердно утверждала, что он болен, что это, скорее, его сознание ему изменяет. Отец все твердил и твердил про предательство. Его сильно задевали ее обвинения в невменяемости, из-за которых его и без того разъяренный стан нуждался в успокоении. Недолго он находил его на дне бутылок дешевого алкоголя в местном баре. Затуманенный и размякший в спиртном разум выдавал поражающие размышления и поступки. Офелия лишь устало отводила измученный взгляд и говорила, что отец не в себе, продолжала настаивать на чистоте своих действий.
Она ушла, когда отец обвинил ее в измене с Адамом. Наш натурщик появился словно из ниоткуда. Я был его полной противоположностью. Его повадки, его таланты, его харизма. Все, чего не было у меня, имелось у Адама. В моих воспоминаниях навсегда остается тот самый холодный вечер, когда произошла драка между отцом и Адамом. Они так сильно друг друга поколотили, что оба стали неузнаваемы. Синяки заплывают под глазами, опухшие щеки скрывают твои скулы, а подбородок разбит в кровь. Смотришь на Якова, затем на Адама, и не знаешь кто из них является твоим отцом. В итоге, после этой очередной сокрушительной ссоры, она исчезла, оставив после себя лишь напрасные надежды, жалкие воспоминания и банку персикового джема.
Мои мысли прерывает кто-то стоящий в нескольких шагах от осыпающегося дерева под ярким детским зонтом с глупой иллюстрацией. Нагнетающую обстановку вдруг разбавил престранный персонаж. Я был готов взорваться на месте, вспыхнуть засохшими воспоминаниями, так едко въевшимися в мои внутренности и постепенно обжигающими все мое существо. И внезапно образовавшийся панический испуг, бросившийся на меня у мольберта, подталкивал меня к резким действиям, на которые я в принципе никогда не был способен. Я повернул голову в его сторону и чуть оступился, настолько удивительным был его наряд. Это был высокорослый, но худощавый мужчина средних лет с улыбкой дьявола. Его достаточно неброский черный парадный костюм был дополнен массой ярких, врезающихся в память аксессуаров. Одной из важнейших частиц его неповторимого образа был небольшой, довольно скромный бежевый фетровый плащ, заляпанный чернилами и явной одержимостью шоколадом. Он был изображен на его полупрозрачном зонтике, вальяжно разбросанный на некрупной тарели, был изображен на брошке, и даже глаза его отдавали определенной манией или нуждой в мании. Вдруг всю набережную, будто с помощью каких-то дивных чар, окатило сильнейшим ливнем, и весь сброд стал разбегаться кто куда. Только он продолжал стоять на том же месте и улыбаться так, будто ему посчастливилось осуществить свое заветное желание.
Легкими, манящими движениями он зазывал меня под зонт, уже промокшего до нитки, но все еще стоящего и внимающего его неповторимое очарование своенравности. Сомнительные типы чересчур часто врываются в нашу семью, которой больше нет. Взять того же Адама — кто он? Что на самом деле ему требовалось от моего отца, моей матери? Кем он был до этого? Я до сих пор не знаю ответов на эти непостижимые вопросы. Он исчез, а я слишком многого не знаю.
Между отцом и сыном всегда есть специфическая связь. Я отчетливо помню, как он пытался привить мне свою страсть к живописи. Он просто хотел показать мне насколько это дело важно для него, в то время когда я имитировал интерес. У меня свои зависимости. С самого детства я учился черчению, низменно пытаясь заслужить его похвалу. Нужда в его поощрениях со временем стала перманентной, приравнивалась к необходимости дышать кислородом. Но слышать мне их доводилось не так часто, как хотелось. Уж так вышло, что я не наделен талантом к рисованию, коим владел он. И это меня расстраивало. В плане общего рода занятий у нас было не много точек соприкосновения. Плавно переливающиеся интересы горели синим пламенем. Я был восхищен простотой, но в то же время изысканностью произведения, созданного одним щелчком кнопки. Вспышка, и момент навсегда останется на листке бумаги.
Так вот, как я говорил, во всем всегда был виноват Адам. Это из-за него мама ушла от нас. Спустя две недели работы над картиной я стал замечать, что наш натурщик проводит слишком много времени с Офелией — моей мамой. Частенько я становился очевидцем их флирта, что в принципе бросалось в глаза, но не казалось преступлением против морали. Сначала я не стал придавать этому большого значения. Но в моих мыслях уже зародилось подозрение. Почему она отвечает ему взаимностью? Разве она больше не любит отца? Именно с этого все началось. Чуть позже меня это заметил и мой отец, но мама усердно утверждала, что он болен, что это, скорее, его сознание ему изменяет. Отец все твердил и твердил про предательство. Его сильно задевали ее обвинения в невменяемости, из-за которых его и без того разъяренный стан нуждался в успокоении. Недолго он находил его на дне бутылок дешевого алкоголя в местном баре. Затуманенный и размякший в спиртном разум выдавал поражающие размышления и поступки. Офелия лишь устало отводила измученный взгляд и говорила, что отец не в себе, продолжала настаивать на чистоте своих действий.
Она ушла, когда отец обвинил ее в измене с Адамом. Наш натурщик появился словно из ниоткуда. Я был его полной противоположностью. Его повадки, его таланты, его харизма. Все, чего не было у меня, имелось у Адама. В моих воспоминаниях навсегда остается тот самый холодный вечер, когда произошла драка между отцом и Адамом. Они так сильно друг друга поколотили, что оба стали неузнаваемы. Синяки заплывают под глазами, опухшие щеки скрывают твои скулы, а подбородок разбит в кровь. Смотришь на Якова, затем на Адама, и не знаешь кто из них является твоим отцом. В итоге, после этой очередной сокрушительной ссоры, она исчезла, оставив после себя лишь напрасные надежды, жалкие воспоминания и банку персикового джема.
Мои мысли прерывает кто-то стоящий в нескольких шагах от осыпающегося дерева под ярким детским зонтом с глупой иллюстрацией. Нагнетающую обстановку вдруг разбавил престранный персонаж. Я был готов взорваться на месте, вспыхнуть засохшими воспоминаниями, так едко въевшимися в мои внутренности и постепенно обжигающими все мое существо. И внезапно образовавшийся панический испуг, бросившийся на меня у мольберта, подталкивал меня к резким действиям, на которые я в принципе никогда не был способен. Я повернул голову в его сторону и чуть оступился, настолько удивительным был его наряд. Это был высокорослый, но худощавый мужчина средних лет с улыбкой дьявола. Его достаточно неброский черный парадный костюм был дополнен массой ярких, врезающихся в память аксессуаров. Одной из важнейших частиц его неповторимого образа был небольшой, довольно скромный бежевый фетровый плащ, заляпанный чернилами и явной одержимостью шоколадом. Он был изображен на его полупрозрачном зонтике, вальяжно разбросанный на некрупной тарели, был изображен на брошке, и даже глаза его отдавали определенной манией или нуждой в мании. Вдруг всю набережную, будто с помощью каких-то дивных чар, окатило сильнейшим ливнем, и весь сброд стал разбегаться кто куда. Только он продолжал стоять на том же месте и улыбаться так, будто ему посчастливилось осуществить свое заветное желание.
Легкими, манящими движениями он зазывал меня под зонт, уже промокшего до нитки, но все еще стоящего и внимающего его неповторимое очарование своенравности. Сомнительные типы чересчур часто врываются в нашу семью, которой больше нет. Взять того же Адама — кто он? Что на самом деле ему требовалось от моего отца, моей матери? Кем он был до этого? Я до сих пор не знаю ответов на эти непостижимые вопросы. Он исчез, а я слишком многого не знаю.
Страница 5 из 11
