Про страшную месть и чудесное спасение

Цок-цок-цок высоченными шпильками прямо к начальнице отдела. Именно поэтому при ней никто в отделе никаких новостей не обсуждал. Света не рисковала говорить со мной при Ольге, чтобы самой не стать жертвой травли.

Во-вторых, Ольга с новой начальницей были лучшими подругами в нерабочее время. Она перед ней страшно лебезила, вплоть до того, что называла «любимая». А Лариса питала ко мне необъяснимую нелюбовь, насчёт которой у каждого в отделе были свои теории.

В-третьих, Ольга должна была меня обучать, ей за это хорошо доплачивали, но она не дала мне даже половины необходимого. В результате я не знала даже, как контролировать свою работу. А учитывая микроскопический опыт в бухгалтерии, неудивительно, что у меня образовался беспорядок на участке.

Ну да, я могла спросить. Но чтобы задать вопрос, надо знать, о чём спрашивать. Свете пришлось учить меня «с нуля» почти всему, что мне должны были объяснить в первые дни. Её очень возмущало такое безобразие.

Во-четвёртых, и это хуже всего, мне с начала обучения дали понять, что я с Ольгой были вдвоём, и она была начальницей. Вся работа ставилась как «мы двое и есть группа». Но это был обман. Оказывается, мы принадлежали к более крупному подразделению, так называемой «хозяйственной группе», основная часть которой сидела в другом кабинете. Мне в первый же день настоятельно отсоветовали с ними общаться, дескать, там сплошные злобные стервы. А на деле это были три опытных работника, вполне нормальные люди, у которых я могла спросить совета и помощи. Я невольно обидела их, избегая общения.

Когда же я заходила туда, Людмила, которую я все эти месяцы считала за рядового бухгалтера, сидела, стиснув зубы и уставившись в бумаги. Я её побаивалась, всё понять не могла, чем же досадила. Оказывается, она формально была моей начальницей, а я этого даже не знала!

Что за чертовщина творилась вокруг? Я конечно, понимаю, что тут была и вина Людмилы, что она вела себя не как начальник, но мой собственное поведение для народа выглядело наглостью. Если бы не Света, то прошло бы неизвестно сколько времени, прежде чем я бы узнала правду, ведь со мной в расчётной части, кроме Ольги, почти никто не разговаривал.

В-пятых, мне сказали: «Попроси свою мать, чтобы она не ходила и про тебя не спрашивала. А то как в детском саду к воспитателям повадилась спрашивать про твоё поведение, только привлекает лишнее внимание. Она создаёт о тебе превратное мнение».

Я была в ужасе. Мать у меня работала в той же фирме, но в совершенно другом отделе, в другом крыле здания и даже на другом этаже. В тот день мы поругались, потому что я пыталась отговорить её перестать приставать к начальству. Мать заявила, что она поддерживала травильщиков, а мне не верила вообще ни на грош и потому считала необходимым проверять. Я поняла, что при таком отношении не смогу рассчитывать даже на поддержку семьи.

Одиночество — это не когда ты один, а когда ты в толпе народа, каждый из которых смотрит на тебя как на вошь. Я могла сколько угодно знать, что не заслуживала подобного отношения, но вокруг ощущался ледяной вакуум. Даже Света и ещё одна девушка из соседнего отдела, Марина, решались общаться со мной лишь в нерабочее время. За спиной шушукались, что на меня «оформляют бумаги».

После обучения от Светы я уже могла контролировать то, что делала на работе. Я стала параноиком. Вылизывала каждую мелочь, но это не помогало. В тот день, 14 сентября, не просто грохнулась база данных. Люди получили деньги, которых не должны были. И мне грозило выплачивать сумму, эквивалентную минимум годовой зарплате.

Я стала заходить в кабинет, где сидела остальная моя группа, но народ обращался со мной холодно, официально. В травле они не участвовали, но чувствовалось, что на душе у них накипело. А я не знала, как объяснить, что я не виновата. Да и кто бы поверил? Ведь я работала в фирме уже несколько месяцев! Каким же дебилом надо быть, чтобы даже не знать, в каком ты отделе?

Лариса часто вызывала меня к себе, когда у неё сидели посетители, и устраивала публичную выволочку из-за ерунды. Особенно любила орать, если рядом была прорва народа. Я заедала кофе таблетками валерьянки, потеряла за месяц три кило веса, почти не спала.

Однажды вечером я пыталась поговорить дома: что если я уйду из «Рыбкиной конторы», сможет ли семья поддержать меня с дочерью, пока я ищу работу? Нарвалась на новый скандал с матерью. На вопрос «А что тогда делать?» получила, брошенное ехидным тоном:«Молись». На что-то другое надеяться было бесполезно. Впрочем, через какое-то время мать смилостивилась и посоветовала просить у Господа не мести или чуда, а милости и справедливости. Дескать, «на всё воля твоя, будь милостив» — так лучше дойдёт. Других предложений или выходов не было.

И я молилась. Две недели использовала каждую минуту. Бормотала постоянно. Я цеплялась за молитву как утопающий за соломинку, за последнюю надежду.