Теория ближнего боя

Из курятника донеслось истерическое кудахтанье и через четверть минуты Хрыч появился вновь, жмурясь и отряхиваясь. Он был весь в перьях и курином помёте. В руке он держал истошно орущую курицу.

— Засранцы, — прокомментировал он своё состояние, перехватив курицу поудобней.

— С кочетом наглядней, но его так просто не уловишь. Да и один он у меня, жалко. Так что покажу на куре.

С этими словами он прижал курицу к колоде и одним ударом топора снёс ей голову.

Я ахнула. Хрыч же подбросил обезглавленное тело, фонтанирующее кровью, высоко в воздух.

И безголовая курица полетела! Захлопала крыльями, спланировала — но всё же ударилась о землю достаточно тяжело. Однако, на этом всё не закончилось — поднявшись на ноги, она принялась бегать по двору, причём я не могла избавиться от впечатления, что несчастная птица пытается отыскать свою отрубленную голову. Действительно, курица бегала зигзагами — но при этом неуклонно приближалась к нам и колоде, возле которой валялась её голова.

Окончательно она умерла, когда до отрубленной головы ей оставалось пробежать всего ничего, рукой подать. Споткнулась, упала, забила крыльями, дёрнулась пару раз, вытянулась и затихла. Я находилась в ступоре и смотрела на неё с ужасом. А Хрыч словно бы и не замечал моего состояния. Подобрав мёртвую птицу, он положил её на колоду и сказал:

— Сварим бульон. Был бы кочет, он бы показал нам кузькину мать. Видела небось на базаре в центре одноглазых баб?

Я молча кивнула. Действительно, меня всегда удивляло обилие женщин со шрамами на лице среди торговок и покупателей на главном базаре нашего края. Не так, чтобы их было уж очень много — но всё же встречались они чаще, чем можно было бы ожидать. И уж точно намного чаще, чем я хотела бы их видеть.

— Это залесные, которые про нашу рубежную породу толком не слышали, — криво усмехнулся Хрыч.

— Уловит в курятнике породистого подкурка, отсечёт ему голову и думает, что на этом всё. Если кура, может, и всё. А если кочет — безголовый прыг да скок, да шпорой в глаз. Может и шею до смерти пробить, бывали случаи… — Но как же он видит? — поразилась я.

— У него же голова отрублена… или ему этой головой и оттуда видно?

— Да причём тут голова… — поморщился Хрыч.

— Про барабашек слышала… Или, может, сталкивалась… У них ведь точно ни головы, ни глаз нет. А навалять могут, будь здоров.

Я опять лишь кивнула. Не рассказывать же Хрычу про моего невидимого друга детства.

— То же самое и здесь, — продолжил Хрыч, пнув куриную голову так, что она отлетела точно в собачью будку, откуда тотчас донеслось недовольное ворчание.

— Безголовый ведь мёртв уже. Это живой глазами видит, а мёртвый… Да и живой на самом деле не вполне глазами, если разобраться. Ну да речь не о том. Знаешь, почему оттуда к нам давно уже не суются?

Хрыч махнул рукой в сторону реки, вдоль которой неторопливо струился туман. Картина навевала покой и умиротворение, но я знала, что спокойствие это обманчиво. По обоим берегам стояли заставы и воинские части, и вдоль нашего берега, и вдоль того дозорные круглые сутки крались тайными тропами, а часовые вслушивались в плеск воды и вглядывались в противоположную сторону реки.

— Мы лучше воюем, — ответила я.

— В последний раз они так отхватили, что до сих пор боятся… Пока ещё боятся. Надеюсь, что боятся.

Хрыч молча смотрел на меня. Затем покачал головой.

— То, что я тебе сейчас открою, знают очень немногие, — медленно сказал он, не отводя от меня взгляда.

— Не то, чтобы это секрет… Давно уже не секрет. Но всё же прошу тебя, дочка, никому об этом не сообщать. А если вдруг разболтают другие — не показывай, что знаешь. Наоборот, изобрази, будто не поверила, договорились?

— Договорились, — согласилась я. Хранить секреты мне было не привыкать.

— На войне, дочка, не только убивают, но и умирают, — сказал Хрыч так, как будто открывал мне великую тайну.

— Научиться убивать легко. Научиться убивать хорошо — труднее, однако и мы, и они умеем это делать просто великолепно. И неизвестно ещё, кто тут кого превзошёл. И боятся нас вовсе не потому, что мы лучше убиваем.

— Почему же тогда?

— Потому, что мы лучше умеем умирать.

Хрыч быстрым привычным движением стянул с себя полотняную рубаху.

Всё его загорелое, жилистое тело было в шрамах, больших и маленьких. Смотрелось это ужасно; я не понимала, как с таким количеством ранений можно выжить. Мои скромные познания в медицине просто кричали о том, что подобное невозможно.

Хрыч указал на два сдвоенных звездообразных шрама — один напротив сердца, другой напротив печени. Похоже, когда-то давно ему по два раза проткнули и то и другое. Но после такого ведь не выживают…

— Это наш выпускной экзамен, — пояснил он, одевая рубаху обратно.