Теория ближнего боя

— Пробивают сердце и ещё какой-нибудь орган. Мне вот, пробили печень. Это средненький вариант. Хуже всего почку, легче всего лёгкое. Это всё происходит на одном конце такой длинной вытянутой поляны. На другом её конце расположены ворота, в которые нужно пройти. Ворота охраняют два волкодава. По пути к воротам нужно убить хотя бы одного из них. Только тогда экзамен считается сданным.

— Но ведь это… Невозможно?

За свою пока ещё короткую жизнь я видела много всего необычного, поэтому втайне считала себя опытной и мудрой. Но рассказ Хрыча поколебал моё чувство реальности. Не верить ему я не могла и мне срочно захотелось проверить, не сплю ли я.

— Живому — невозможно, — согласился Хрыч.

— Живой экзамен и не сдаст, с такими дырками не живут. Может сдать только мёртвый. Как безголовый кочет.

— Но как же тогда… — Как же тогда потом… Потом возвращают, — усмехнулся Хрыч.

— Дырки дырками, но пробивают всё же аккуратно, знаючи. И возвращать наши умеют, это же не голову срубленную приживить. Да и на том берегу, думаю, умеют, не в том разница.

— А в чём?

— В том, что там ТАКОМУ не учат. И экзамены не сдают. Если их бойцу снести голову он умрёт и упадёт. И больше не встанет. А наш будет биться ещё с четверть минуты, такой норматив. Бывало, что и подольше бились. Не случайно на том берегу говорят, что нашего солдата мало убить, его нужно ещё и повалить. Вот поэтому они к нам и не суются. Действительно, боятся. И будут бояться, пока живы те, кто это видел собственными глазами и сказками не считает. Когда твоих бойцов одного за другим крошит солдат, у которого половины черепа нет и мозги с каждым шагом выплёскиваются — это, знаешь ли, впечатляет. Даже привычных к войне… Хотела спросить про ТУ сторону…

— Да.

— Ничего не помню, дочка, — устало сказал Хрыч, потирая виски.

— Почти ничего. Это как… Как сон. Понимаешь, мёртвые, они… Они МЕНЯЮТСЯ. По-другому мыслят. Им другое нужно, другое кажется важным. Водить мёртвое тело нетрудно… Трудно понять, ЗАЧЕМ. Наши — они долгом живут. Сверх-долгом. Нашего солдата убей — для него мало что поменяется… Поначалу, по крайней мере. Потому и может сражаться мёртвым. И неживым телом править, как живым. Подобно барабашке. Это потому, что мы знаем, за что стоим. И себя не жалко. Вот потому-то женщин на заставы и не берут… — А нам чувство долга не знакомо?! — вскинулась я.

— Женщина — недочеловек…

Хрыч засмеялся.

— Дочка, ты себя очень ценишь. Любишь, внимание себе уделяешь. Ну и правильно, чё. Так девки да бабы и должны. Иначе матерью будешь плохой. Всё о себе, да о детях, да о себе, да о детях… Никак иначе.

Он грустно улыбнулся.

— Мужик иначе. Если правильный мужик, конечно. А наш боец — он очень правильный. Правильней не бывает. У него одна задача — как можно больше недругов, что к нам без спросу зашли, в мелкое крошево покрошить. Сверх-идея. Сверх-долг. Стержень такой сквозь время, сквозь жизнь и смерть. Мы не живых учим — всяких, и живых, и мёртвых. Одному и тому же обучаем, разницы никакой. Любой ценой землю нашу отстоять, да вас, девок да баб, да детишек малых, да стариков наших. ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ. Я первый экзамен не сдал — в ворота пробежал, да волкодавы живы остались, оба. Сдавал по второму разу… Подлечили, да опять к поляне вывели, на железки нанизав… Справился. Обоих пёсиков положил, и за этот раз, и за тот… Хрыч взял с колоды мёртвую курицу.

— Ладно, пошли на кухню. Ощипать сможешь?

— Смогу.

— Ну, смотри… На тебе тогда весь обед. Если потребуется подсобить — командуй.

— Хорошо.

— Ты не обижайся, дочка, — бурчал Хрыч, пока мы заходили в дом.

— Я ж видел, как ты стреляешь. Видел, как по лесу ходишь. Я человек опытный, но лишь двух мастеров знаю, кто сравниться может. Но то мужики за сорок, матёрые и битые… У тебя, дочка, ДАР. С этим нужно родиться, натаскать невозможно… Ты талант, сокровище… Думаешь, мне такой стрелок в отряде не пригодился бы… Ещё как пригодился бы! А то что девка — так только лучше, больше стыда бойцам, больше рвения… На кухне Хрыч бросил курицу в стоящий на столе таз.

— Вот, — сказал он, пододвигая таз ко мне.

— Будешь ощипывать, помни — ещё с полчаса назад она по курятнику бегала. У поилки тёрлась, может, с кочетом шашни крутила… А, может, и нестись уже собиралась. Выпотрошим, увидим. Полчаса назад… Голод чувствовала, удобство-неудобство всякое, дышала, гадила… Планы, может быть, какие-то строила в своей куриной головёнке… А теперь она мертва. Тушка здесь валяется, а голову кобель в конуре грызёт.

— Зачем мне об этом помнить?!

— Затем, дочка, что на войне умирают. Как эта курица — полчаса назад жизнь, будущее, чувства и планы всякие. А сейчас — глядишь, уже и голову звери по земле катают. Твою мёртвую голову — с застывшей кровью и мутными глазами.