Шар был затянут белесой пеленой. Эдуард спал, поджав под себя остатки конечностей.
Добавить в моё избранное
6 мин, 6 сек 18417
В его шатре все было фиолетовым. Бархатная подушечка для обезображенного тела. Хламида, облачающая плоть. Все очень мягкое, почти плюшевое: не дай бог провидец разобьет свой роковой инструмент! Но все же не совсем мягкое.
Все в его жизни было «не совсем». Не то чтобы раб и не очень-то жертва. Да и как иначе, когда хозяин во многом зависит от слуги? Можно сказать, Эдуард был просто на содержании.
Когда-то ему ампутировали конечности. Он был двенадцатилетней игрушкой для богатых ублюдков; собственной воли для него не существовало. Ему нравилось, что с ним делали, но не более того: как здоровому сытому человеку нравится его каждодневная жизнь. Одно горело в нем ярко: апотемнофилия. Да, он сам просил себя изуродовать. Острое сексуальное желание пронизывало эту просьбу.
Во время одной из самых развязных оргий хозяева все-таки решились на бесчеловечный эксперимент. Та кровавая ночь подернулась для него алой дымкой. Он не помнил ничего, кроме отстраненного любопытства, извращенного счастья и дикой боли, застлавшей весь мир. Каждый миг той добровольной пытки он ощущал со странной, несомненно болезненной резкостью, но вспоминать то ощущение полной, бескомпромиссной ясности он не желал. Он то терял сознание, то снова приходил в себя, и через какое-то время происходящее обрело для него бессмысленность полуночного бреда.
После воплощения своих фантазий для малолетнего Эдуарда окружающий мир так и остался затянут туманом. Он превратился в овощ: лишь ел, спал, справлял нужду… Говорил мало, механическим голосом. У него могло бы быть все, но его ничего не интересовало.
Вскоре его выкинули, как и любую сломанную игрушку. Он побирался по трущобам, умирая от голода, ползал, словно гусеница, по загаженным улицам. Иногда прохожие кормили его с рук, и он жадно пожирал объедки, трясь струпными губами об их сочувствующие ладони. Таким его подобрал новый хозяин — аферист и циркач, известный как Гизмо. В лучших традициях древней Персии он решил использовать экзотического парня как часть своего шапито. Он должен был «предсказывать» будущее по стеклянному шару, веселя публику нелепицами и гротескной роскошью одеяний на уродливом тельце.
Когда до Гизмо дошли слухи о том, что пророчества подопечного начали сбываться, он не стал думать, как и почему ему это удается. Поступив как настоящий торговец, исполнив долг трудолюбивого шарика крови, неустанно доставляющего кислород к купеческому сердцу, хозяин купил Эдуарду шар из хрусталя и отделил его от цирка, сделав дополнительным развлечением для гостей. Теперь шатров с ним путешествовало два.
Вскоре циркач обогатился: главным образом из-за своего предсказателя. Обладая недюжинным умом, он сумел найти те ниточки в разбойничьем мире, которые смогли сомкнуться вокруг его лавочки стальными шипами. Никто и подумать не мог о том, чтобы тронуть старого Гизмо.
Эдуард любил смотреть в шар и без клиентов. Его тупой, безжизненный взгляд с легкостью проникал сквозь хрустальные стенки, и в разум калеки вливались знания со всего света. Ничто не задерживалось в линзе дольше, чем на пару секунд, но этого хватало омертвевшей памяти юноши, чтобы выхватывать нужные сценки из хаотического мельтешения со скоростью поистине богомольей. Ничего он не видел более одного раза, кроме единственного образа, почему-то бесконечно ему дорогого. То и дело перед взором Эдуарда появлялся медовый петушок (он никогда их не пробовал), оброненный беспечной рукой на площади какого-то города, мокнувший под дождем, гибнувший от бесчисленных ног… Иногда в нем рождалось желание попросить сласть у хозяина, но оно быстро гасло, стоило только Эдуарду увидеть вечно смеющуюся, вспученную от чудовищных шрамов рожу Гизмо.
Видение преследовало пророка до тех пор, пока бродячий цирк не занесло в крупный порт одной из западных провинций. Хозяин всегда путешествовал вдвоем со своим драгоценным провидцем. Часто старик, утомленный качкой, засыпал, и Эдуард мог спокойно наблюдать величественную готику храмов, мачты шхун и толпы простого люда, сновавшие по улицам, через щелку между темными шторами.
На огромной площади, совсем возле доков, Гизмо решил поставить свои шатры: прямо под статуей конного воина, нависавшей над букашками-жителями. В воздухе стояла мелкая водяная взвесь, и беспечным умом умственно отсталого калека отметил фотографическое сходство обстановки с картинками в шаре. Но мысль эта, только повиснув на хрупких паутинках памяти, тут же оборвалась, уступив место привычной тишине.
Огромные носильщики-борцы осторожно снесли юношу на подушки, уже начавшие покрываться неприятным лоском от постоянного использования. Пробудившийся циркач не замедлил явиться вслед за охраной. Повиснув у входа продолговатой тенью, он что-то привычно бубнил про сроки и предстоящих клиентов. «Седмицы две», — послышалось Эдуарду. Он не придал этому никакого значения.
Дождь шел все время.
Все в его жизни было «не совсем». Не то чтобы раб и не очень-то жертва. Да и как иначе, когда хозяин во многом зависит от слуги? Можно сказать, Эдуард был просто на содержании.
Когда-то ему ампутировали конечности. Он был двенадцатилетней игрушкой для богатых ублюдков; собственной воли для него не существовало. Ему нравилось, что с ним делали, но не более того: как здоровому сытому человеку нравится его каждодневная жизнь. Одно горело в нем ярко: апотемнофилия. Да, он сам просил себя изуродовать. Острое сексуальное желание пронизывало эту просьбу.
Во время одной из самых развязных оргий хозяева все-таки решились на бесчеловечный эксперимент. Та кровавая ночь подернулась для него алой дымкой. Он не помнил ничего, кроме отстраненного любопытства, извращенного счастья и дикой боли, застлавшей весь мир. Каждый миг той добровольной пытки он ощущал со странной, несомненно болезненной резкостью, но вспоминать то ощущение полной, бескомпромиссной ясности он не желал. Он то терял сознание, то снова приходил в себя, и через какое-то время происходящее обрело для него бессмысленность полуночного бреда.
После воплощения своих фантазий для малолетнего Эдуарда окружающий мир так и остался затянут туманом. Он превратился в овощ: лишь ел, спал, справлял нужду… Говорил мало, механическим голосом. У него могло бы быть все, но его ничего не интересовало.
Вскоре его выкинули, как и любую сломанную игрушку. Он побирался по трущобам, умирая от голода, ползал, словно гусеница, по загаженным улицам. Иногда прохожие кормили его с рук, и он жадно пожирал объедки, трясь струпными губами об их сочувствующие ладони. Таким его подобрал новый хозяин — аферист и циркач, известный как Гизмо. В лучших традициях древней Персии он решил использовать экзотического парня как часть своего шапито. Он должен был «предсказывать» будущее по стеклянному шару, веселя публику нелепицами и гротескной роскошью одеяний на уродливом тельце.
Когда до Гизмо дошли слухи о том, что пророчества подопечного начали сбываться, он не стал думать, как и почему ему это удается. Поступив как настоящий торговец, исполнив долг трудолюбивого шарика крови, неустанно доставляющего кислород к купеческому сердцу, хозяин купил Эдуарду шар из хрусталя и отделил его от цирка, сделав дополнительным развлечением для гостей. Теперь шатров с ним путешествовало два.
Вскоре циркач обогатился: главным образом из-за своего предсказателя. Обладая недюжинным умом, он сумел найти те ниточки в разбойничьем мире, которые смогли сомкнуться вокруг его лавочки стальными шипами. Никто и подумать не мог о том, чтобы тронуть старого Гизмо.
Эдуард любил смотреть в шар и без клиентов. Его тупой, безжизненный взгляд с легкостью проникал сквозь хрустальные стенки, и в разум калеки вливались знания со всего света. Ничто не задерживалось в линзе дольше, чем на пару секунд, но этого хватало омертвевшей памяти юноши, чтобы выхватывать нужные сценки из хаотического мельтешения со скоростью поистине богомольей. Ничего он не видел более одного раза, кроме единственного образа, почему-то бесконечно ему дорогого. То и дело перед взором Эдуарда появлялся медовый петушок (он никогда их не пробовал), оброненный беспечной рукой на площади какого-то города, мокнувший под дождем, гибнувший от бесчисленных ног… Иногда в нем рождалось желание попросить сласть у хозяина, но оно быстро гасло, стоило только Эдуарду увидеть вечно смеющуюся, вспученную от чудовищных шрамов рожу Гизмо.
Видение преследовало пророка до тех пор, пока бродячий цирк не занесло в крупный порт одной из западных провинций. Хозяин всегда путешествовал вдвоем со своим драгоценным провидцем. Часто старик, утомленный качкой, засыпал, и Эдуард мог спокойно наблюдать величественную готику храмов, мачты шхун и толпы простого люда, сновавшие по улицам, через щелку между темными шторами.
На огромной площади, совсем возле доков, Гизмо решил поставить свои шатры: прямо под статуей конного воина, нависавшей над букашками-жителями. В воздухе стояла мелкая водяная взвесь, и беспечным умом умственно отсталого калека отметил фотографическое сходство обстановки с картинками в шаре. Но мысль эта, только повиснув на хрупких паутинках памяти, тут же оборвалась, уступив место привычной тишине.
Огромные носильщики-борцы осторожно снесли юношу на подушки, уже начавшие покрываться неприятным лоском от постоянного использования. Пробудившийся циркач не замедлил явиться вслед за охраной. Повиснув у входа продолговатой тенью, он что-то привычно бубнил про сроки и предстоящих клиентов. «Седмицы две», — послышалось Эдуарду. Он не придал этому никакого значения.
Дождь шел все время.
Страница 1 из 2
