Шар был затянут белесой пеленой. Эдуард спал, поджав под себя остатки конечностей.
Добавить в моё избранное
6 мин, 6 сек 18418
Площадь выглядела точь-в-точь как показывал шар, но именно сейчас, когда место видений стало так близко, пророк начисто их утратил. Все дежурные просьбы клиентов он выполнял и будто бы действительно видел их судьбы… Но жизнь для юноши потеряла остатки красок. Что-то в нем чувствовало облегчение от освобождения от этого последнего оплота человечности в его разуме, гораздо более ущербном, чем тело.
Незадолго до исхода «двух седмиц» Гизмо заволновался. Неясное предчувствие будоражило его прожженное нутро, и он был готов собрать шатры. Распорядитель выторговал у него еще сутки, не желая, вероятно, терять выгодный день по контракту.
Город праздновал. Серый гранит оделся разноцветными флажками, но стал от этого еще более отчаявшимся и скучным. Оравы моряков разрушительными смерчами гуляли по торговым лавчонкам и аттракционам. Вечная морось наконец достигла своего апофеоза, разразившись настоящим дождем, но гуляющим обитателям западного порта было все равно. Лишь раз в году они могли позволить себе работать меньше шести дней и вдоволь набродиться по осточертевшим улицам с абсолютно пустой головой… Именно поэтому в тот день к Эдуарду почти никто не заходил. Горожане, очистившись от туч настоящего, предсказуемо забыли о будущем. В шаре провидца клубился легкий дымок, но и этого хватало, чтобы юноша не чувствовал скуки.
Его полог распахнулся лишь к закату, когда копыта воинственного монумента начали медленно окрашиваться алым. В шатер вошла молоденькая девица, покачивая медовым петушком на изогнутой палочке. Эти сласти были главным символом подобных гуляний, и ничего удивительного в том не было.
У Эдуарда что-то слабо зашевелилось в груди. Причинно-следственные связи заплясали в демоническом хороводе, все больше укрепляясь в его расслабленном мозгу. Он хмуро воззрился на пришелицу из-под пурпурного капюшона, отороченного золотой каймой.
Девушка не стала ничего спрашивать. Быстро, словно боясь, что им помешают, она наклонилась к самому уху пророка и сбивчиво прошептала:
— Ты предсказал моему отцу проигрыш в суде, и благодаря этому он смог избежать разорения. Без тебя я была бы сейчас уличной девкой. Пусть у тебя всегда будет светло на душе!
Закончив свою тираду, клиентка быстро поцеловала парня в щеку и отвернулась, готовясь выбежать на улицу.
На ее беду, в шатер вошел Гизмо. Расплывшись в пугающей улыбке, он с медленной неотвратимостью грифа начал расспрашивать «юную госпожу» о том, понравились ли ей услуги его молодого избранника, не слишком ли заломили борцы на входе цену и прочие неурядицы… В это время в груди Эдуарда все медленно переворачивалось. Будто б кто-то пустил огонь по гнусной паутине, облепившей древнюю статую в давно затерянном храме. В его глазах росли, набухая, золотые облака, и он впервые обратил свой взгляд на себя.
— Хозяин… — еле слышно прошептал он, и Гизмо замолк, почуяв неладное.
— В моей душе будет светло?
Циркач замешкался с ответом, и этого хватило пророку. Его лицо впервые на памяти старика исказилось злой, сардонической усмешкой, и юноша, медленно оттянувшись назад, обрушил свою злополучную голову на хрустальный шар.
Вспышка боли, огромной, как Солнце, заполнила его разум. Однажды он уже испытывал подобные муки, но не было ничего общего между его сегодняшним искуплением и той постыдной оргией в прошлом. Наконец-то озарилась светом его апотемнофилия.
Последним, что он увидел сквозь ручей крови, хлынувший из навсегда разбитой головы на драгоценные осколки прошлой жизни, была мускулистая рука охранника, за волосы вытаскивающая девушку из шатра, и ее медовый петушок, падающий вместе с ней под безучастные ноги толпы снаружи.
Незадолго до исхода «двух седмиц» Гизмо заволновался. Неясное предчувствие будоражило его прожженное нутро, и он был готов собрать шатры. Распорядитель выторговал у него еще сутки, не желая, вероятно, терять выгодный день по контракту.
Город праздновал. Серый гранит оделся разноцветными флажками, но стал от этого еще более отчаявшимся и скучным. Оравы моряков разрушительными смерчами гуляли по торговым лавчонкам и аттракционам. Вечная морось наконец достигла своего апофеоза, разразившись настоящим дождем, но гуляющим обитателям западного порта было все равно. Лишь раз в году они могли позволить себе работать меньше шести дней и вдоволь набродиться по осточертевшим улицам с абсолютно пустой головой… Именно поэтому в тот день к Эдуарду почти никто не заходил. Горожане, очистившись от туч настоящего, предсказуемо забыли о будущем. В шаре провидца клубился легкий дымок, но и этого хватало, чтобы юноша не чувствовал скуки.
Его полог распахнулся лишь к закату, когда копыта воинственного монумента начали медленно окрашиваться алым. В шатер вошла молоденькая девица, покачивая медовым петушком на изогнутой палочке. Эти сласти были главным символом подобных гуляний, и ничего удивительного в том не было.
У Эдуарда что-то слабо зашевелилось в груди. Причинно-следственные связи заплясали в демоническом хороводе, все больше укрепляясь в его расслабленном мозгу. Он хмуро воззрился на пришелицу из-под пурпурного капюшона, отороченного золотой каймой.
Девушка не стала ничего спрашивать. Быстро, словно боясь, что им помешают, она наклонилась к самому уху пророка и сбивчиво прошептала:
— Ты предсказал моему отцу проигрыш в суде, и благодаря этому он смог избежать разорения. Без тебя я была бы сейчас уличной девкой. Пусть у тебя всегда будет светло на душе!
Закончив свою тираду, клиентка быстро поцеловала парня в щеку и отвернулась, готовясь выбежать на улицу.
На ее беду, в шатер вошел Гизмо. Расплывшись в пугающей улыбке, он с медленной неотвратимостью грифа начал расспрашивать «юную госпожу» о том, понравились ли ей услуги его молодого избранника, не слишком ли заломили борцы на входе цену и прочие неурядицы… В это время в груди Эдуарда все медленно переворачивалось. Будто б кто-то пустил огонь по гнусной паутине, облепившей древнюю статую в давно затерянном храме. В его глазах росли, набухая, золотые облака, и он впервые обратил свой взгляд на себя.
— Хозяин… — еле слышно прошептал он, и Гизмо замолк, почуяв неладное.
— В моей душе будет светло?
Циркач замешкался с ответом, и этого хватило пророку. Его лицо впервые на памяти старика исказилось злой, сардонической усмешкой, и юноша, медленно оттянувшись назад, обрушил свою злополучную голову на хрустальный шар.
Вспышка боли, огромной, как Солнце, заполнила его разум. Однажды он уже испытывал подобные муки, но не было ничего общего между его сегодняшним искуплением и той постыдной оргией в прошлом. Наконец-то озарилась светом его апотемнофилия.
Последним, что он увидел сквозь ручей крови, хлынувший из навсегда разбитой головы на драгоценные осколки прошлой жизни, была мускулистая рука охранника, за волосы вытаскивающая девушку из шатра, и ее медовый петушок, падающий вместе с ней под безучастные ноги толпы снаружи.
Страница 2 из 2
