В детстве, пока мои родители ещё не купили дачу, я пару раз гостила летом в деревне у папиной сестры. Тётя Таня с семьёй жили в городе, а выходные и отпуска проводили там, в Петровском. Небольшой и порядком обветшавший бревенчатый дом достался им после смерти бабушки; его подновили и получилась неплохая дача. Так же поступали со своими домами и соседи. В деревне уже практически никто не жил постоянно — сплошные дачники.
Добавить в моё избранное
6 мин, 45 сек 12889
Казалось бы, избавил Степана случай от наваждения, но с той поры и началось самое худшее. Только ночь, как слышит он шаги вокруг дома, и будто кто-то скребётся в стену и дёргает дверь. Посмотрит в окно — никого нет, а только присядет чаю попить — и видит, как кто-то к нему через окно в дом заглядывает. Думал сначала, что шалят соседские ребятишки, но вскоре уже и в доме стали раздаваться шаги и скрипы; падала с полок посуда, двигались вещи… в общем, понял Степан, что не иначе как Тамара ходит к нему с сельского кладбища, чтоб не давать спокойно жить. Только он ляжет в кровать и потушит свет — чудится её присутствие рядом: смотрят на него в темноте чёрные глаза, и подходит она всё ближе… не то хрип, не то сдавленный смех слышался из угла… так перестал он гасить на ночь свет. Но и при свете было страшно: только закроет глаза, а она уж где-то близко, и подбирается… И освятить-то дом было нельзя, — не было в округе ни церквей, ни попов. И Степан-то в Бога не верил, а как начался весь этот страх, так и призадумался. Попросил знакомую бабку научить его каким-нибудь молитвам, и стал читать их на ночь. Не угомонилась нечисть, но как будто стала держаться подальше: теперь Степан мог хотя бы заснуть при свете. И стала ему сниться его Поля — добрые такие были сны, прогоняли страх, и мог он теперь хоть как-то переносить всю эту жуть.
Вскоре уехал Степан из села — сначала в один город, потом в другой, а потом и в Петровском осел. Думал, останется супруга в старом доме, но нигде ему покоя не было: куда бы ни приехал, везде по ночам чертовщина начинается. Хотел уже руки на себя наложить, но Поля во сне приходит, не велит. А бывает, что вместо Поли снится Тамара: лицо у неё злое и страшное, глаза чёрные, и вскакивает он тогда в холодном поту. Пробовал водкой заглушить свои страдания — ещё хуже делается, ещё страшнее, будто только и ждёт проклятая ведьма, чтобы разум его помутился.
Всё это рассказывал Степан Николаевич дяде Вите торопливо, а сам по сторонам озирался. Тут уж и дяде стало не по себе: за окном темнеет, а ещё ведь домой идти, пусть и недалеко. Может и не в себе сосед, но как-то жутко стало от его рассказов. Поспешил дядя распрощаться; вышел на улицу и пошёл быстро через поляну. Идёт и видит вдруг: рядом, сбоку от него, по траве как будто кто-то ещё идёт: трава шуршит, раздвигается… идёт, а того кто идёт — не видно. Тут он побежал, как сам говорит, очертя голову, и только слышал шорох травы сбоку от себя и будто хрип какой-то. Еле открыл он калитку — руки дрожали, а потом всё исчезло. Жена его, тётя Таня, была тогда в городе; так он накатил себе полстакана водки, выпил, и всю ночь просидел со светом — не мог уснуть. А жене далеко не сразу рассказал об этом случае: сначала страшно было, а потом подумал, — не показалось ли ему? Мало ли, после степановых россказней… А я подумала, что повезло тогда нам с братом, во время наших вечерних вылазок — не встретили мы никого и ничего по-настоящему страшного… Тётя сказала, что давно уже, в 95-м, умер Страшный Дед. Похоронила его родня, а дом так и стоит пустой, разваливается. Кто знает, не бродит ли до сих пор вокруг него Страшная Баба?
Вскоре уехал Степан из села — сначала в один город, потом в другой, а потом и в Петровском осел. Думал, останется супруга в старом доме, но нигде ему покоя не было: куда бы ни приехал, везде по ночам чертовщина начинается. Хотел уже руки на себя наложить, но Поля во сне приходит, не велит. А бывает, что вместо Поли снится Тамара: лицо у неё злое и страшное, глаза чёрные, и вскакивает он тогда в холодном поту. Пробовал водкой заглушить свои страдания — ещё хуже делается, ещё страшнее, будто только и ждёт проклятая ведьма, чтобы разум его помутился.
Всё это рассказывал Степан Николаевич дяде Вите торопливо, а сам по сторонам озирался. Тут уж и дяде стало не по себе: за окном темнеет, а ещё ведь домой идти, пусть и недалеко. Может и не в себе сосед, но как-то жутко стало от его рассказов. Поспешил дядя распрощаться; вышел на улицу и пошёл быстро через поляну. Идёт и видит вдруг: рядом, сбоку от него, по траве как будто кто-то ещё идёт: трава шуршит, раздвигается… идёт, а того кто идёт — не видно. Тут он побежал, как сам говорит, очертя голову, и только слышал шорох травы сбоку от себя и будто хрип какой-то. Еле открыл он калитку — руки дрожали, а потом всё исчезло. Жена его, тётя Таня, была тогда в городе; так он накатил себе полстакана водки, выпил, и всю ночь просидел со светом — не мог уснуть. А жене далеко не сразу рассказал об этом случае: сначала страшно было, а потом подумал, — не показалось ли ему? Мало ли, после степановых россказней… А я подумала, что повезло тогда нам с братом, во время наших вечерних вылазок — не встретили мы никого и ничего по-настоящему страшного… Тётя сказала, что давно уже, в 95-м, умер Страшный Дед. Похоронила его родня, а дом так и стоит пустой, разваливается. Кто знает, не бродит ли до сих пор вокруг него Страшная Баба?
Страница 2 из 2
