Я иду по краю ослепительно белоснежного поля, потому что мои друзья — потрясающие шутники, которые наверняка считают, что если посреди посиделок зимней ночью куда-нибудь свалить, с целью разыграть старого доброго молчаливого меня, по обыкновению проронившего пару слов за весь банкет, то будет весело и смешно.
Добавить в моё избранное
10 мин, 21 сек 18881
Например, жуткий лохматый пидор, который в осиннике… Да не сказать, что прячется — вроде и на виду шалашик, просто никто не ходит уж туда — старенькие все. Раньше сенокос там был, а сейчас — кому он упал, этот сенокос?
Славно я финишную прямую добежал, рванул что марафонец. А по пути ещё орал. Так истошно, что казалось гланды выкричу. Подбегаю к двери ближайшего дома — и со всего размаху кулаком — херак! Ору как резаный, при том что и так выдохся при беге — стучу, как идиот… И открывается дверь! Стоит на пороге дедок в трусах, смотрит на меня как на дурака — а потом как только мне за спину глянул — втащил меня в дом с такой силой, что я почти всю прихожую пролетел только так. Дед дверь на щеколду — раз! В комнату за карабином — прыг! Патроны из комода — хвать! Не дед прям, а заяц. И заряжает. А за дверью рык нечеловеческий, стук, грюк — но хорошая дверь, мощная, даже такому увальню не пробиться. А потом — тишина. В доме — тоже молчок. Только я тяжело дышу, в груди режет неимоверно… А затем — хруст.
Хрусть-хрусть по снежку, слышим мы с дедком — к окну идёт. Окна хоть и допотопные, обычной ватой да бумагой на зиму залепленные — но со ставнями, и с закрытыми, слава тебе яйца. Дёргает сволочь ставню — защелка там не айс, но пока держит. Пока. Чудище к другой ставне не идёт — продолжает терзать, знает же, что ещё пара минут — и вылетит к хренам эта ставня. Потом и стекло вылетит. А потом и мозги наши с дедком повылетают — если карабин только не спасёт. А дед пока стрелять не собирается — боится. Если в чуду-юду не попадёт, то окно со ставней покоцает. А этого утырку только и надо, чтобы поскорее открыть да полакомится.
«Прости, сынок» — у дедка вдруг лицо искривляется в какую-то совершенно идиотскую гримасу, и он начинает плакать, просто ручьями. Ставня всё громче скрипит, а дед всё громче рыдает — Прости, родненький, не держи зла, прости«. Я не понимаю, за что его прощать-то, как вдруг карабин пукает и пуля летит мне прямо в чмо, вся левая сторона лица горит и щипет. Мне очень хуёво, я совершенно ничего не понимаю — только разве что осознаю, что теперь я уже на улице, дверь за мной приветливо захлопывается на щеколду, а скрип снега всё ближе и ближе ко мне. Мощная рука берёт меня за шиворот моей плохонькой куртки и тащит. Ой молодец дед, блять — не стал устраивать смертельный матч а-ля Старый карабин против Лохматого уродца — малой кровью отделался старый. То есть мной.»
Лицо заливает кровью. Я дышу быстро и прерывисто, но скоро перестану. Не знаю сколько времени, но мне знать уже незачем. Неплохой морозец превратился в неимоверный холод — но мне уже всё равно. Я ползу вверх — по склону той самой низины, а значит, через пару метров я вновь увижу друзей. Спрошу Васю, почему он так тараторит. Спрошу Стаса, знает ли он, что его Светочка ему изменяла. И попрошу закурить. Хочу курить.
Здесь холодно. Здесь ад.
Славно я финишную прямую добежал, рванул что марафонец. А по пути ещё орал. Так истошно, что казалось гланды выкричу. Подбегаю к двери ближайшего дома — и со всего размаху кулаком — херак! Ору как резаный, при том что и так выдохся при беге — стучу, как идиот… И открывается дверь! Стоит на пороге дедок в трусах, смотрит на меня как на дурака — а потом как только мне за спину глянул — втащил меня в дом с такой силой, что я почти всю прихожую пролетел только так. Дед дверь на щеколду — раз! В комнату за карабином — прыг! Патроны из комода — хвать! Не дед прям, а заяц. И заряжает. А за дверью рык нечеловеческий, стук, грюк — но хорошая дверь, мощная, даже такому увальню не пробиться. А потом — тишина. В доме — тоже молчок. Только я тяжело дышу, в груди режет неимоверно… А затем — хруст.
Хрусть-хрусть по снежку, слышим мы с дедком — к окну идёт. Окна хоть и допотопные, обычной ватой да бумагой на зиму залепленные — но со ставнями, и с закрытыми, слава тебе яйца. Дёргает сволочь ставню — защелка там не айс, но пока держит. Пока. Чудище к другой ставне не идёт — продолжает терзать, знает же, что ещё пара минут — и вылетит к хренам эта ставня. Потом и стекло вылетит. А потом и мозги наши с дедком повылетают — если карабин только не спасёт. А дед пока стрелять не собирается — боится. Если в чуду-юду не попадёт, то окно со ставней покоцает. А этого утырку только и надо, чтобы поскорее открыть да полакомится.
«Прости, сынок» — у дедка вдруг лицо искривляется в какую-то совершенно идиотскую гримасу, и он начинает плакать, просто ручьями. Ставня всё громче скрипит, а дед всё громче рыдает — Прости, родненький, не держи зла, прости«. Я не понимаю, за что его прощать-то, как вдруг карабин пукает и пуля летит мне прямо в чмо, вся левая сторона лица горит и щипет. Мне очень хуёво, я совершенно ничего не понимаю — только разве что осознаю, что теперь я уже на улице, дверь за мной приветливо захлопывается на щеколду, а скрип снега всё ближе и ближе ко мне. Мощная рука берёт меня за шиворот моей плохонькой куртки и тащит. Ой молодец дед, блять — не стал устраивать смертельный матч а-ля Старый карабин против Лохматого уродца — малой кровью отделался старый. То есть мной.»
Лицо заливает кровью. Я дышу быстро и прерывисто, но скоро перестану. Не знаю сколько времени, но мне знать уже незачем. Неплохой морозец превратился в неимоверный холод — но мне уже всё равно. Я ползу вверх — по склону той самой низины, а значит, через пару метров я вновь увижу друзей. Спрошу Васю, почему он так тараторит. Спрошу Стаса, знает ли он, что его Светочка ему изменяла. И попрошу закурить. Хочу курить.
Здесь холодно. Здесь ад.
Страница 3 из 3
