Я иду по краю ослепительно белоснежного поля, потому что мои друзья — потрясающие шутники, которые наверняка считают, что если посреди посиделок зимней ночью куда-нибудь свалить, с целью разыграть старого доброго молчаливого меня, по обыкновению проронившего пару слов за весь банкет, то будет весело и смешно.
Добавить в моё избранное
10 мин, 21 сек 18880
Например, Дашин пуховик — бабский, но теплейший. И… Эй, Даша точно не с ними. Раз она выходила без пуховика, в одном свитере — то десятиминутная дорога через всё поле ей бы далась ой как тяжело. Ну наверняка же, часть пошла в осинник (один бы Вася туда не попёрся, он парень компанейский), а часть сидит дома, посмеивается и ждёт. Чего ждёт, что стоит за этим? Мне уже даже не страшно (идти через абсолютно открытое поле в полной, гробовой тишине было как-то стремновато, если честно). Вот только чем дальше я иду, тем меньше уверен, что это Василькины следы. По-моему, это не 45 размер всё же. Побольше будут. А так — хрен его пойми.
Захожу в осинник. Спускаюсь в небольшую низину, затем опять подниматься — странное дело. Следы, идущие вверх. Абсолютно ровные. Я при подъёме пару раз буксанул, чуть не упал — а такое чувство, будто все паровозиком, ни разу не оступившись взошли на скат — и дальше потопали. Странное дело.
Впереди — огонёк. Светится круглое отверстие в стене какого-то строения, полностью сварганенный из каких-то веточек, обломков фанеры и камешков шалаш. И «окно» — почти в самом верху, блять. И следов Васиных вокруг немерено. Ну, всё понятно — сварганил когда-то летом Стасик эту хурму (знатно сварганил, надо сказать — крепкий на вид шалашик-то), а таперича, значит, привёл туда всех — то ли посмеяться, то ли сюрприз сделать. Ну, сейчас посмотрим, что за сюрприз.
Резко отбрасываю в сторону большой железный лист, что вместо двери — я даже кажется знаю, откуда он — с комбайна обшивка, как пить дать — и хочу крикнуть что-то наподобие «ФСБ, суки, всем оставаться на местах!», но сам застываю на месте.
Костёр внутри шалашика как и полагается обложен камнями, чтобы огонь не расползся. Перед костром на оттаявшей земле сидит задумчивая тварина. Не сказал бы, что ЭТО было большим — может, на полголовы выше меня — но оно было парадоксально широким в плечах, абсолютно нескладным. Туша покрыта удивительно гладкими и волнистыми белыми волосами, будто он их моет каждый день. Идеальная маскировка посреди снега, чего уж… Лицо — не очень страшное, близкое к человеческому, но очень насупленное, с длинным крючковатым носом и пронзительными голубыми глазами. Пасть широкая. И какие же здоровенные плечи… На таких можно нескольких людей унести за раз. А он и унёс. Около костра лежат, родненькие — головы у всех свёрнуты жутко, в крови все перепачканы. Но не из-за голов свёрнутых, о нет — обглоданы они. Все. С ног и по самую грудь — съедено всё: кишки, мясо, мышцы — только кости окровавленные. Мясцо-то снял, а обгладывать основательно не стал. Но славно поработал — минут семь я искал «ушедших» около дома, минут десять шёл сюда, опять же минут пять ждал с тех пор, как ушёл последний из них — Вася… Ох, не его же это всё-таки следы были. Чуял же, что не его. А на подошву же похожи, даже пальцев ног на снегу не видно… Значит, при грубом подсчёте — за 22 минуты эта мандула волосатая сожрала пятерых моих друзей, которых я знал уже лет семь минимум… И ох не хихикала тогда Тоня, когда я на кухне был, совсем не хихикала… Здесь холодно. Здесь кошмарно.
Я рванул от этого шалаша с эпической скоростью — но снег, сука, снег. Я запнулся в снегу и упал. Успел выставить руки. Холодно стало рукам, но совсем плевать — тут же встаю, на секунду оборачиваюсь — выходит этот нелюдь. Совершенно нескладный, блять. Вширь больше, чем вверх. Но за живот держится. Пятерых обглодать — не конфетку съесть, сука. А значит, сразу он не разбежится. Шанс есть. И я бегу. Когда сюда шёл — звуков не было. Теперь их — туча: и снег хрустит, и сзади эта падлюка где-то дышит так, словно паровоз от станции отъезжает, и я пытаюсь дышать в такт, чтобы не выдохнуться, но глаза от ужаса заливает слезами, горло сдавливает и дышать становится всё труднее, и сердце стучит дико… Но я бегу. Не оборачиваюсь. Зачем, когда я прекрасно слышу его одышку, которая ближе не становится — значит, нормально всё. А как он быстро всех около дома-то похватал… С голодухи небось быстрый-то был. Ему бы сейчас у костра посидеть, друзей бы моих переварить, отдохнуть, а то вламывается какой-то чёрт, которого он тогда около дома ждать не стал либо потому, что не заметил, либо пятерых ему было более чем достаточно. А ещё я вспомнил. Про кого там в белой шубе Вася спрашивал. Прямо перед тем, как на убой ушёл. Вот она, Васьк, твоя шубка — живая, сытая, и рассерженная, если догонит — наверняка сразу не съест, но про запас оставит. Славная шуба.
Крайние дома деревни показались. Быстро я, значит — минуты за три допиздовал от осинника до деревни. Страх жутко гонит, но я всё же стараюсь в следы этого комшарища попадать, чтобы в снегу не споткнуться — помогает это несильно, ибо снежок хоть неспешно, но идёт, засыпает следы-то потихоньку. А ещё последнюю стометровку мне надо рвануть как можно сильнее — Стасов дом я не закрывал когда уходил, но до него мне бежать сейчас времени нет, а самый ближний ко мне наверняка закрыт — деревенские обычно рано спать ложатся, на ночь закрываются — а то поди кто-нибудь зайдёт…
Захожу в осинник. Спускаюсь в небольшую низину, затем опять подниматься — странное дело. Следы, идущие вверх. Абсолютно ровные. Я при подъёме пару раз буксанул, чуть не упал — а такое чувство, будто все паровозиком, ни разу не оступившись взошли на скат — и дальше потопали. Странное дело.
Впереди — огонёк. Светится круглое отверстие в стене какого-то строения, полностью сварганенный из каких-то веточек, обломков фанеры и камешков шалаш. И «окно» — почти в самом верху, блять. И следов Васиных вокруг немерено. Ну, всё понятно — сварганил когда-то летом Стасик эту хурму (знатно сварганил, надо сказать — крепкий на вид шалашик-то), а таперича, значит, привёл туда всех — то ли посмеяться, то ли сюрприз сделать. Ну, сейчас посмотрим, что за сюрприз.
Резко отбрасываю в сторону большой железный лист, что вместо двери — я даже кажется знаю, откуда он — с комбайна обшивка, как пить дать — и хочу крикнуть что-то наподобие «ФСБ, суки, всем оставаться на местах!», но сам застываю на месте.
Костёр внутри шалашика как и полагается обложен камнями, чтобы огонь не расползся. Перед костром на оттаявшей земле сидит задумчивая тварина. Не сказал бы, что ЭТО было большим — может, на полголовы выше меня — но оно было парадоксально широким в плечах, абсолютно нескладным. Туша покрыта удивительно гладкими и волнистыми белыми волосами, будто он их моет каждый день. Идеальная маскировка посреди снега, чего уж… Лицо — не очень страшное, близкое к человеческому, но очень насупленное, с длинным крючковатым носом и пронзительными голубыми глазами. Пасть широкая. И какие же здоровенные плечи… На таких можно нескольких людей унести за раз. А он и унёс. Около костра лежат, родненькие — головы у всех свёрнуты жутко, в крови все перепачканы. Но не из-за голов свёрнутых, о нет — обглоданы они. Все. С ног и по самую грудь — съедено всё: кишки, мясо, мышцы — только кости окровавленные. Мясцо-то снял, а обгладывать основательно не стал. Но славно поработал — минут семь я искал «ушедших» около дома, минут десять шёл сюда, опять же минут пять ждал с тех пор, как ушёл последний из них — Вася… Ох, не его же это всё-таки следы были. Чуял же, что не его. А на подошву же похожи, даже пальцев ног на снегу не видно… Значит, при грубом подсчёте — за 22 минуты эта мандула волосатая сожрала пятерых моих друзей, которых я знал уже лет семь минимум… И ох не хихикала тогда Тоня, когда я на кухне был, совсем не хихикала… Здесь холодно. Здесь кошмарно.
Я рванул от этого шалаша с эпической скоростью — но снег, сука, снег. Я запнулся в снегу и упал. Успел выставить руки. Холодно стало рукам, но совсем плевать — тут же встаю, на секунду оборачиваюсь — выходит этот нелюдь. Совершенно нескладный, блять. Вширь больше, чем вверх. Но за живот держится. Пятерых обглодать — не конфетку съесть, сука. А значит, сразу он не разбежится. Шанс есть. И я бегу. Когда сюда шёл — звуков не было. Теперь их — туча: и снег хрустит, и сзади эта падлюка где-то дышит так, словно паровоз от станции отъезжает, и я пытаюсь дышать в такт, чтобы не выдохнуться, но глаза от ужаса заливает слезами, горло сдавливает и дышать становится всё труднее, и сердце стучит дико… Но я бегу. Не оборачиваюсь. Зачем, когда я прекрасно слышу его одышку, которая ближе не становится — значит, нормально всё. А как он быстро всех около дома-то похватал… С голодухи небось быстрый-то был. Ему бы сейчас у костра посидеть, друзей бы моих переварить, отдохнуть, а то вламывается какой-то чёрт, которого он тогда около дома ждать не стал либо потому, что не заметил, либо пятерых ему было более чем достаточно. А ещё я вспомнил. Про кого там в белой шубе Вася спрашивал. Прямо перед тем, как на убой ушёл. Вот она, Васьк, твоя шубка — живая, сытая, и рассерженная, если догонит — наверняка сразу не съест, но про запас оставит. Славная шуба.
Крайние дома деревни показались. Быстро я, значит — минуты за три допиздовал от осинника до деревни. Страх жутко гонит, но я всё же стараюсь в следы этого комшарища попадать, чтобы в снегу не споткнуться — помогает это несильно, ибо снежок хоть неспешно, но идёт, засыпает следы-то потихоньку. А ещё последнюю стометровку мне надо рвануть как можно сильнее — Стасов дом я не закрывал когда уходил, но до него мне бежать сейчас времени нет, а самый ближний ко мне наверняка закрыт — деревенские обычно рано спать ложатся, на ночь закрываются — а то поди кто-нибудь зайдёт…
Страница 2 из 3
