Проявление

Надо сказать, что за десять лет вряд ли был день, когда я не вспоминал и не прокручивал в голове то, что произошло. Безусловно, случившееся обусловило мою дальнейшую жизнь. Если мое существование вообще можно назвать жизнью. Но это другая история, сейчас я хочу рассказать, что же случилось ровно десять лет назад. Здесь, в небольшом городе на севере страны, я родился и вырос. Постараюсь воспроизвести события того дня как можно более последовательно и точно, насколько это вообще может сделать главный персонаж и повествователь в одном лице.

Мне исполнилось тогда двадцать четыре года. Институт пришлось бросить из-за тяжелой финансовой ситуации в семье, днем я работал в местной страховой конторе на полставки, а ночью подрабатывал водителем такси. Денег едва хватало на жизнь. Жил я с младшей сестрой и матерью. Мать долго и тяжело болела, значительную часть зарабатываемых денег я тратил на ее лечение. Дорогостоящие процедуры и лекарства, оплата услуг приходящей медицинской сестры были главной статьей моих расходов. На оставшиеся деньги и жили мы с сестрой. Каждый день я просыпался с чувством тревоги за мать, представив, какие еще мучения выпадут на ее долю в этот день. Я просыпался, быстро завтракал и уходил на работу до глубокой ночи. Я уходил, а мать проводила весь этот день в борьбе с невыносимой болью, в борьбе за свою жизнь. Среди ночи я часто слышал ее крики. Крики рвали мою душу, но помочь я ничем не мог. Стыдно признаться, но когда я уходил по утру, то испытывал облегчение; я боялся ее, боялся того, с чем ей приходится жить. Боялся смерти, которая поселилась по соседству и ждала своего часа. Иногда я слышал ее дыхание в тяжелых вздохах больной матери.

Несколько дней к ряду шли дожди, тучи казались металлическими со свинцовым отливом. Они заглядывали в окна домов, впуская внутрь свои бесформенные тени; пустая комната наполнялась серыми молчаливыми гостями. Довольно долго я сидел в кресле, слушал равномерный шум дождя с редкими раскатами грома, полностью отдав себя во власть самого мрачного настроения. Сестру мне удалось отправить в летний лагерь. Один мой знакомый педагог работал там вожатым и помог оформить льготную путевку. У матери участились припадки, ранее использовавшиеся средства уже не давали ни малейшего эффекта. Доктор принял решение положить ее в госпиталь и применить наиболее радикальные методы лечения. Он так сказал мне. Но я понял, что болезнь дошла до финальной стадии развития и счет пошел на дни.

Я сидел и раз за разом вспоминал, как мать подозвала меня перед тем, как ее увезли, и сказала: «Как жаль, что я не увижу, как будешь жить ты и твоя сестра, и не смогу порадоваться за вас». Каждый раз эти слова вставали комом в горле, болезненно сжимали сердце. Хотелось упасть на пол, дать волю чувствам и что есть сил рыдать. Хотелось целовать ей руки и говорить, что никуда она не уходит, что она поправится, что она еще будет нянчить моих и сестринских внуков, что все будет хорошо. Только разум твердил, что все уже решено и вся боль сказанного матерью повисла в воздухе, не найдя ни того, кто эту боль утешит, ни того, кто за нее ответит.

За окном уже совсем стемнело, мне пора было на смену в такси. Пройдясь несколько раз по пустой квартире, я вышел на улицу. Дождь не переставал, порывистым ветром его сносило в сторону. Я накинул капюшон и пошел в сторону центра города под едким светом уличных фонарей. Свет на лица прохожих падал таким образом, что они казались мне зачем-то пробудившимися и разгуливающими по улицам города мертвецами. Наконец, я дошел до таксопарка и зашел в теплый кабинет, чтобы взять ключи от машины и расписаться. Обычно там дежурил сторож, но сегодня его почему-то не было. На столе лежала записка: «Адам, если нелегкая погнала тебя таксовать в такую погоду, то бери ключ в десятом ящике, твоя машина в ремонте. И да хранит тебя Господь!». Порывшись в десятом ящике, я извлек оттуда ключ и вышел. Спустя пять минут я уже ехал за первым клиентом.

Ну и рухлядь мне дали, ворчал я про себя, когда при переключении передач коробку заедало. С нескольких попыток, с ужасающим скрипом удавалось включить нужную передачу. Машина дребезжала и скрипела, как могла, и я надеялся, что закрепленный за мной автомобиль скоро починят и я больше не сяду за руль этой колымаги. Чтобы хоть как-то скрасить поездку, я нашел в бардачке старую кассету и включил ее. Заиграла какая-то старомодная заунывная песня. О чем песня, сложно было разобрать из-за хрипа колонок и тарахтения двигателя. Слушать было невозможно, и я вынул кассету и бросил туда, откуда взял. Мыслями я был с матерью, представлял себе, как она там, одна в больничной палате, окруженная чужими равнодушными людьми. Я должен быть там, должен быть с ней все эти дни, сидеть рядом. Но страх сковывал меня, страх перед тем, как сильно она изменилась, страх перед тем, как изменится еще. Смутное чувство вины перед ней также не позволяло быть там.

Ехал я на самый конец города, в район, сплошь застроенный большими красивыми коттеджами.