The тело

Не веря своим глазам, я скривился от отвращения и задышал чаще.

— Нет, Боже. Что ты делаешь? Зачем? Не надо! Только не это!

Я не мог понять в этой ситуации, владею ли собственным членом, и закрыл глаза.

«Только не это, только не это, только не это»….

Нужно было думать. Думать о чем-нибудь отвратительном и мерзком, о таком, что даже самого последнего извращенца не приведет в возбуждение. И я думал: думал о дерьме с кровавыми прожилками, о вскрытых, подгнивших свиных тушах, о сколопендрах, слизняках и тараканах, о вонючих гнойниках на теле бомжа. Ничто не помогало, ничто не могло сравниться с умирающим другом, которого ты вот-вот трахнешь в окровавленный бок.

А руки продолжали работать, и та, что ласкала меня, знала свое дело. Член наливался кровью и поднимался сантиметр за сантиметром.

— Прошу, не надо… Но тело и в этот раз не послушалось меня. Я не мог остановить его, ничего не мог поделать. Вскоре все было готово. Я закрыл глаза и стал ждать, когда все это закончится. С плотно зажмуренными глазами я почувствовал, как наклонился над другом, и уже через секунду член обдало теплом и сыростью. Что-то пульсировало рядом и сжималось. Что это? Мышцы пресса или уцелевшая ткань печени? Ноги принялись ритмично двигать меня вперед и назад.

«Расслабься и получай удовольствие!» — прошептал внутри головы голосок того, кто уже давно сошел с ума.

Леха продолжал хрипеть, но с каждой секундой все тише, реже и слабее. Я решил открыть глаза, но, опустив их вниз, тут же проблевался. Струя попала на развороченную рану и частично на лицо умирающему. Значит, что-то во мне еще оставалось.

«Мало тебе, дружище, так вот еще», — горько подумал я.

Я решил про себя, что могу сделать для друга сейчас только одно — смотреть ему в глаза. До конца. И я стал смотреть, не моргая и не отрываясь и видел, что улыбка не покинула его. А тело мое двигалось все быстрее и быстрее. Уже через минуту скорость стала такой, что я не мог удержать голову и она болталась, как волан на шапке первоклассника. Резкий, будоражащий спазм огненной волной прокатился по телу, и я откинулся назад. Все было кончено.

— Леха… Леха… Лешка… — звал я.

Я подавился рвотой и закашлялся.

— Ле-ха… Но он не слышал меня. Его взгляд потух, но легкий оттенок ироничной улыбки сохранялся в нем даже после смерти.

Да уж, ирония… — Алле, пап, привет!

— Привет, сынок!

— Мама? Фух, как я рад тебя слышать! Как ты?

— Гораздо лучше. Приятного, конечно, мало, но зато посмотрела европейские больницы.

— И как они?

— Лучше наших.

— Вы уже в России?

— Да, ночью в Москву прибыли. Скоро будем дома.

— Слава Богу. Я уж успел соскучился.

— Ой, врать-то! Соскучился он… — Нет, правда. Я уже очень хочу вас увидеть.

— Ну ладно, скоро увидимся. Надеюсь, ты у нас дома еще не устроил бордель?

— Нет, конечно. Только небольшое питейное заведение. Леха вот в гостях.

— Леша? А, ну привет ему передавай.

— Обязательно. Магнитик-то ему взяли?

— Всем взяли. А уж сколько тебе сувениров накупили!

— Здорово. Возвращайтесь скорее. И передавай папе привет.

— Хорошо. До встречи, сынок.

— До встречи, мам.

Уже несколько суток голый сижу я перед компьютером. Часа два, как ломятся ко мне соседи — видать, кровь просочилась между плит у кого-то на кухне. Но они не смогут попасть в квартиру без ключей — дверь хорошая, финская, ее можно открыть только ключами, да, пожалуй, болгаркой. Ключи я выбросил в окно, как только до них дотянулся.

Руки вернулись ко мне в тот же вечер, а ноги нет. И слава богу, они не нужны мне больше. У меня есть телефон, нож и… табуретка.

— Ты больше никому не причинишь вреда. Ты просто не сможешь, тварь!

Я весь взмок от непереносимой боли. Я обезумел, но безумие спасало. Теперь спасало.

— Получи, с-с-с-сука!— в который раз я опустил уголок табуретки на колено.

Уголок воткнулся в кровавое месиво, чуть слышно при этом хлюпнув. Мои ноги — распухшие, изуродованные, покалеченные — походили на несвежий мясной рулет. Я бил их так давно и так сильно, что из открывшихся ран на пол капала кровь. Не ноги, а жюльен с костями.

— Посмотрим, как ты теперь побегаешь! А-а-а-а-а… Я поднял табурет над головой и снова ударил. Хрустнула кость, но боли не добавилось. Может ли ее стать еще больше? Не думаю. Безумие. Безумие спасает.

— Так вот! Походи-ка теперь! А? Походи-ка теперь!

В дверь продолжали барабанить. В подъезде слышались десятки обеспокоенных голосов, а на улице выли сирены.

— Прости, Лешка. Извини меня, — я похлопал по отрезанной ноге, лежавшей рядом.

— Ты же знаешь, я не со зла. А ты! — я опустил взгляд на свои ноги.

— Тебе мало? Мало да? А?