Новогодняя лотерея

— Ну что, детки, насытились? А теперь пора на пробежку.

И змеи поволокли безвольные осоловевшие тела к двери в дальнем конце зала. Гонг ударил в очередной, третий раз.

Супруги стоят в коридоре и молча смотрят вперед. Их гложет стыд, отвращение, как к себе, так и друг к другу. Их изрядно вырвало, но это не помогло. Приступы тошноты накатывали снова и снова. А сзади них начал подниматься шум от топота десятков ног. Обернувшись, Алексей увидел толпу крестьян, как их изображали в учебниках по истории зарубежного средневековья. С веревками, вилами и баграми, они бежали, корча лица в злых гримасах.

Переглянувшись, жертвы рванули что есть сил вперед. Дыхание уже с хрипом вырывалось из груди, но толпа не отставала.

Кристина вскрикнула. Резкая боль пронзила ногу:

— Леша, помоги! Нет! — девушка в бессилии зарыдала. Оглянувшись и оценив ее состояние, парень рванул вперед еще быстрее. Вперед, скорее. Как же он хотел жить, он цеплялся за шанс, предоставленный случаем, в надежде, что жена задержит толпу, пусть даже ценой жизни. Вот уже конец коридора. В стене есть дверь. Надо скорее туда.

За дверью уже ждал клоун.

— А ты молодец! Не ожидал! А как ты клялся в любви, как боготворил! Но вовремя оценил приоритеты! Уважаю.

Насмешник смотрел с презрением и улыбкой на рыдающего парня.

— А плакать не надо. Не маленький. У меня есть хорошая новость. Тебе осталось всего три тура. Двенадцать — это же на двоих, а груз жены ты с себя сбросил. Молодец, — клоун потрепал парня по щеке.

— Ступай в лабиринт, заодно и успокоишься. Я добрый клоун. Я такой же, как ты.

И толкнул за новую дверь. Новый коридор, на этот раз извилистый. Серые стены давили, словно пресс, на каждой стене фото жены в рамочке. Вот они идут по пляжу в Египте, радостные и влюбленные. Вот она на работе. На следующем фото она в роддоме на акушерском столе. Алексей посмотрел на дату снимка. Десятое августа две тысячи шестнадцатого года. То есть… тот год, который сейчас начинается. То есть… — Нет, не может быть.

— Да, сынок, да.

Из-за очередного поворота вышел отец в черном костюме, накрахмаленной рубашке.

— Папа, но ты же умер.

— Не здесь, сынок, не здесь. Здесь папка живой, с тобой.

Он успокоился, как в детстве, когда был маленьким мальчиком и папка брал его в парк кататься на каруселях и есть мороженое. Тогда мир был большим, интересным.

Вспомнилось, как сломал ногу, а папка тащи на себе до больницы и на обратном пути покупал волшебный сундучок с мини-конструктором «Лего». Или когда первый раз попробовал пиво в двенадцать лет. Потом папка разбился на трассе Пенза — Копейск, и они остались вдвоем с мамкой. А потом и мамка ушла.

Алексей выполз из воспоминаний и осмотрелся. Отец настойчиво подталкивал сына к обрыву.

— Я тебя породил, я тебя и убью. На кой внука мне не сохранил, подонок?

— Папа, это же я, Алеша, — ему стало страшно, как в те редкие моменты, когда отец напивался и ему сносило крышу. Как-то он поймал белую горячку и бегал за ним с железной кружкой, пытаясь ей убить. Кажется, смешно, но нет. Это страшно. Очень страшно. Сейчас у мертвого отца были такие же глаза. Глаза, полные безумия, и он повторял, как заведенный:

— На кой мне внука не сохранил-то, выблядок?

Сбросив оцепенение, парень толкнул отца в пропасть, но образ развеялся, и перед ним стоял клоун в ненавистном плаще и желто-зеленой шляпе.

— Что ж ты папку-то так, а?

— Да пошел ты, пидор!

Слезы душили так, что спирало дыхание. Образ, успевший в памяти покрыться пылью, снова ожил, боль утраты, как будто утихшая, заиграла новыми красками. Эх, папка, папка. И что тебя понесло в Копейск… Он бежал, не разбирая дороги, не видя вокруг себя трупов, пытающихся схватить за плечо, привидений, цепного трехголового пса он просто пнул со всей дури, чтоб не мешал. И вот новая дверь. Новый удар курантов.

А за дверью мощеная городская площадь, европейские средневековые домики и толпа.

В центре толпы на чистом пятачке куча дров вокруг столба, к которому привязана девушка в черно-синем или желто-белом платье. Он до сих пор путался с цветом.

— Вы обвиняетесь в колдовстве и наведении порчи, а также в предательстве мужа. Признаете ли вы свою вину?

— Нет, — раздался спокойный голос жены.

— Вызывается свидетель по делу номер шестьсот шестьдесят шесть!

Супруги, находившиеся по разные стороны толпы, выдохнули в один голос:

— Витя?!

Алексей, расталкивая толпу, пробился ближе, чтобы лучше видеть и слышать.

— Свидетель, поведайте нам, что вы делали в ночь на пятое февраля две тысячи пятнадцатого года от Рождества Христова?

— Ну, они че-то с Лехой поссорились, она ко мне приехала. Ну а я че, теряться не стал.