Тимур

— Эй, Васька! — кричала ему детвора, как только он появлялся на улице.

— Эй, Василий! — говорил глава семьи, в доме которого он нашёл себе место для постоянного обитания.

— А ну, подь-ка сюда! Что-то ты, братец, совсем мышей перестал ловить. А ведь это, братец ты мой, прямая твоя обязанность. А?! Что скажешь, Василище?

Голос у говорившего был ласково-добродушный. И глаза его, скрытые за стёклами очков, тоже были ласково-добродушными. Он сидел на диване, закинув ногу на ногу и отложив в сторону прочитанную газету.

До начала телевизионных новостей было ещё добрых полчаса, так что можно было не торопиться. Василий запрыгивал хозяину на колени, и тот начинал чесать его за ушами.

Но наиболее ласково звучал голос хозяйки, жены главы семьи.

— Вась-Вась-Вась-Вась-Ва-а-ась! — звала она из кухни.

— А вот я тебе сейчас сметанки. Иди сюда, мой хороший.

И Василий, конечно же, бежал и на этот зов. Он вообще охотно откликался на любой зов. Так уж он был устроен — относиться с доверием ко всем, кто его окружал. Хотя, честно говоря, звали его на самом деле не Василием, а Тимуром. Если быть скрупулёзно точным, то даже и не Тимуром, а Тимур-р-ром. Тимур-р-р — это было его настоящее, подлинное имя, то самое имя, которое запечатляется на скрижалях Вечности. Только, признаться, никто об этом, кроме него самого, не знал. Да это, наверное, и к лучшему. Подлинное имя — не для суетной болтовни, подлинное имя — для сердца. Сам Великий Предок, явившийся к нему со сверкающим ликом, дал ему его.

Он был тогда ещё совсем, совсем крохотным, умещался на детской человеческой ладошке, и было ему от роду всего-то две недели.

Незадолго до этого он впервые в жизни открыл глаза. Ничего ими, однако, он не увидел. Как оказалось, он был слепым от рождения. Впрочем, это его ничуть не огорчило. Он просто не мог представить, чего был лишён.

Мир казался ему какой-то интригующе-звенящей бездной, из которой то и дело на него накатывались всевозможные звуки, голоса, запахи, вкусные и не очень, поначалу все незнакомые; нежные касания, от которых он упокаивался и засыпал.

Когда он подрос, хозяин впервые вынес его во двор. И он понял, что Вселенная, к которой он уже начал было привыкать, значительно больше, чем он представлял себе раньше. Он робко стоял среди травы, обнюхивая каждый стебелёк и прислушиваясь к каждому звуку. А звуков было так много — и все они были такие непонятные, такие интригующие. Ведь он слышал значительно больше, чем любое другое существо во всей округе. Это была компенсация за отсутствие зрения.

И только один звук из всей массы казался ему пугающим. Какой-то далёкий-далёкий, словно бы он раздавался не здесь, а где-то в другом мире, в другой Вселенной, а может, и не во Вселенной, а в другом измерении или времени, не в настоящем, а, к примеру, в будущем, откуда с каждым пройденным мгновением накатывался, как неумолимый каток.

«Хрум! Хрум! Хрум!» — звучало не переставая.

Но хозяин был рядом, и бояться было нечего. Хозяин с улыбкой следил за ним и время от времени говорил:

— Что, братец, растерялся?! Ну, немудрено. Столько впечатлений… Приучайся, приучайся, братец. Мир — он такой огромный. Столько в нём всего интересного.

Тимур шёл на голос и тёрся о ботинок хозяина, который сидел на скамейке. Впрочем, прислушиваться к раздававшимся вокруг звукам он не переставал. Он вдруг понял, что вокруг него масса других существ, похожих на него и не очень. Те, что были похожи на него, бродили, как и он, в траве или же лежали на солнцепёке. Те, что были похожи на хозяина, изредка проходили мимо, были слышны их шаги. Тимур уже знал, что это — люди. Странные, однако, они существа. Ходят не на четырёх, как он, а всего лишь на двух ногах, да ещё такие большие, голоса раздаются откуда-то сверху, будто аж из самого поднебесья… Когда Великий Предок явился вторично, Тимур уже достиг зрелости. Тело у него было гибкое и сильное.

Великий Предок сверкал так, будто внутри у него находилось солнце. Он не сказал ни слова, но взгляд его был красноречивее всяких слов. Он был самим совершенством, не нуждающимся в каких-либо комментариях. Этот взгляд, словно сверкающее копьё, проник в самое сердце Тимура, свершив там чудо преображения. Тимур стал видеть. Это, конечно, не было в обычном понимании зрение. Это было нечто совершенно другое.

Теперь глава семьи воспринимался не только как сложный конгломерат звуков, запахов и касаний, но и как сияющее всеми цветами радуги древо. У этого древа были две очень подвижные ветви, а на самом верху располагался ослепительно яркий цветок, из которого, собственно, и раздавался голос хозяина. В первое мгновение Тимур просто не мог оторваться от этого восхитительного зрелища. Он всё смотрел и смотрел, застыв в позе сфинкса, и это, конечно же, не осталось хозяином незамеченным.

— Вот так-так! — проговорил глава семьи.