Семёнов проснулся в десять часов утра в состоянии жестокого похмелья. Рывком открыл глаза, затем с трудом разлепил запёкшиеся губы. Привычным движением, не поворачивая головы, пошарил правой рукой около кровати…
Добавить в моё избранное
9 мин, 22 сек 15657
«Главное — эгоистично подумал он — вроде бы намечается призрачный душевный подъём, а Агасфер — не Агасфер, да хоть сам Сатана, сейчас полегчает, а потом видно будет».
«Насчёт Сатаны, Семёнов, это ты зря подумал,» — опять весело прощебетал гость — я к тебе просто поговорить зашёл«. Семёнов решил пока ничего не говорить, особо балаболу этому не верить, а слушать, да водкой поправляться.»
«Я ведь, в самом деле, Вечный Жид» — начал свой монолог гость, уже прилично навеселе, не забывая периодически наливать и себе в чашку.«Твоё похмелье — это всё хуйня, по сравнению с моими страданиями-мучениями. Ведь я этого прощелыгу — Исуса пихнул, когда он на меня навалился с крестом, оскалился он своей кривозубой улыбкой, а сам уже мертвец — мертвецом, да попросил он у меня прощения и пожелал долгих лет жизни, да удачи в странствиях. Я же и плюнул ему вслед, больше от смущения — жалко мне его было, да побоялся со стороны насмешек. Но это всё в прошлом, теперь у меня никаких чувств, кроме усталости уже не осталось. Никаких интересов нет — на баб смотреть не могу, на мужиков, между нами, тоже, книг давно не читаю, дано мне вечное знание и вечная жизнь и никакими полётами на Марс и чудесами науки меня не удивишь.»
Первые двести лет, когда я понял, что мне этот поц напророчил, мне даже хорошо было, не знал, правда, плакать или смеяться, но перспективы вырисовывались радужные. А ещё лет через пятьсот началось — жестокое время пришло — средние века, человеческая жизнь — копейка, а мне хоть бы хны, вот и измывались надо мной страшно. Свои просто камнями побили и выгнали — дескать, дурной я, приношу несчастья. Татары к лошадиным хвостам привязывали — между деревьев коней гнали. У Тамерлана в зиндане — пятьдесят лет собственное мясо отрезал с боков, им и питался и собственную кровь и мочу пил.
В Византии крестоносцы, прознали кто я — на кресте вверх ногами неделями вешали, ради интереса в гробу хоронили на несколько месяцев, голову отрубали, руки, ноги, и всё в разных мешках в море выкидывали. Потом на потеху в Европу забрали, да инквизиторам на растерзание дали. Сто десять лет в каменном мешке крыс жрал, сам герцог Альба меня пытал для удовольствия — фантастический был садист — лом раскалённый мне в прямую кишку засовывал, член мой в мешок с голодными крысами засовывал и завязывал, а? Каково потом несколько месяцев прямо через гнилую дырку из мочевого пузыря ссать? Всё это у меня потом, конечно, отрастало и заживало, но боли то я испытывал самые неподдельные и настоящие, кошмарные боли. Вот и подумай, а ты со своим похмельем просто смешон«.»
Агасфер сделал паузу, чтобы достать и откупорить вторую бутылку. А Семёнов решил высказаться: «Вы, Агасфер, без сомнения человек поживший — повидавший, Вам знакома, слишком хорошо, видимо, знакома физическая боль. Но, что касается душевных мук — Вы, человек чёрствый и жлобоватый и не представляете себе, что такое похмельные угрызения совести, помноженные на сто — это обычный мой случай. И я, кажется, готов перетерпеть любые телесные боли, зная, что, в конце концов, у меня такой сладкий Джек-пот, как вечная жизнь. Я бы, пожалуй, с удовольствием поменялся с Вами местами».
Закончив эту трудную и длинную для себя речь, так как от хмеля на старые дрожжи язык уже прилично заплетался, Семёнов удобно откинулся на подушке и нагло посмотрел прямо в глаза Агасферу, наполнявшему посуду из новой бутылки.
«Так я о чём и говорю — оживился Вечный Жид — давай махнёмся, до смерти мне уже надоело быть престарелым вечноживущим жидком. Поменяемся сейчас душами — на этот счёт не беспокойся — доктор Джекил был мой старинный приятель и конечно мне известен рецепт его снадобья. К слову, знавал я и Джека-Потрошителя, во время моей жизни в Лондоне — это был человек весьма благородный и член королевской фамилии. Знаком я также и со спиритом Конан-Дойлем, пытался через его столоверчение снестись с духом Христа и вымолить прощения у Господа — не вышло, Христос дал мне понять, что я теперь представляю интерес больше для науки, чем для него, а старый дурак Конан-Дойл выгнал меня взашей за кощунство по его мнению. Он вообще-то прав, я не то чтобы якшаюсь с Люцифером, но идейку обмена душами именно от него подцепил и очень его как сильную личность уважаю.»
«Было бы у нас побольше времени, мой молодой друг, — продолжал свою речь собутыльник, — я бы рассказал тебе и о Маркизе де-Саде, и о Дракуле, и о деревне хорватских упырей — их я учил, какая кровь вкуснее. Но, боюсь, ты уже изрядно накачался и не оценишь по достоинству моих исторических экскурсов. Так что давай, соглашайся, и приступим к обмену душами — процесс напоминает переливание крови, всё необходимое оборудование у меня с собой».
«Вы закончили свою тираду, господин Агасфер? — промычал совсем уже пьяный Семёнов — Так вот, ик, сдаётся мне Вы, извиняюсь, всё мне тут врёте. Чем это Вы докажете правоту своих слов, кроме как обильной выпивкой и лежалыми байками из бульварных газеток?
«Насчёт Сатаны, Семёнов, это ты зря подумал,» — опять весело прощебетал гость — я к тебе просто поговорить зашёл«. Семёнов решил пока ничего не говорить, особо балаболу этому не верить, а слушать, да водкой поправляться.»
«Я ведь, в самом деле, Вечный Жид» — начал свой монолог гость, уже прилично навеселе, не забывая периодически наливать и себе в чашку.«Твоё похмелье — это всё хуйня, по сравнению с моими страданиями-мучениями. Ведь я этого прощелыгу — Исуса пихнул, когда он на меня навалился с крестом, оскалился он своей кривозубой улыбкой, а сам уже мертвец — мертвецом, да попросил он у меня прощения и пожелал долгих лет жизни, да удачи в странствиях. Я же и плюнул ему вслед, больше от смущения — жалко мне его было, да побоялся со стороны насмешек. Но это всё в прошлом, теперь у меня никаких чувств, кроме усталости уже не осталось. Никаких интересов нет — на баб смотреть не могу, на мужиков, между нами, тоже, книг давно не читаю, дано мне вечное знание и вечная жизнь и никакими полётами на Марс и чудесами науки меня не удивишь.»
Первые двести лет, когда я понял, что мне этот поц напророчил, мне даже хорошо было, не знал, правда, плакать или смеяться, но перспективы вырисовывались радужные. А ещё лет через пятьсот началось — жестокое время пришло — средние века, человеческая жизнь — копейка, а мне хоть бы хны, вот и измывались надо мной страшно. Свои просто камнями побили и выгнали — дескать, дурной я, приношу несчастья. Татары к лошадиным хвостам привязывали — между деревьев коней гнали. У Тамерлана в зиндане — пятьдесят лет собственное мясо отрезал с боков, им и питался и собственную кровь и мочу пил.
В Византии крестоносцы, прознали кто я — на кресте вверх ногами неделями вешали, ради интереса в гробу хоронили на несколько месяцев, голову отрубали, руки, ноги, и всё в разных мешках в море выкидывали. Потом на потеху в Европу забрали, да инквизиторам на растерзание дали. Сто десять лет в каменном мешке крыс жрал, сам герцог Альба меня пытал для удовольствия — фантастический был садист — лом раскалённый мне в прямую кишку засовывал, член мой в мешок с голодными крысами засовывал и завязывал, а? Каково потом несколько месяцев прямо через гнилую дырку из мочевого пузыря ссать? Всё это у меня потом, конечно, отрастало и заживало, но боли то я испытывал самые неподдельные и настоящие, кошмарные боли. Вот и подумай, а ты со своим похмельем просто смешон«.»
Агасфер сделал паузу, чтобы достать и откупорить вторую бутылку. А Семёнов решил высказаться: «Вы, Агасфер, без сомнения человек поживший — повидавший, Вам знакома, слишком хорошо, видимо, знакома физическая боль. Но, что касается душевных мук — Вы, человек чёрствый и жлобоватый и не представляете себе, что такое похмельные угрызения совести, помноженные на сто — это обычный мой случай. И я, кажется, готов перетерпеть любые телесные боли, зная, что, в конце концов, у меня такой сладкий Джек-пот, как вечная жизнь. Я бы, пожалуй, с удовольствием поменялся с Вами местами».
Закончив эту трудную и длинную для себя речь, так как от хмеля на старые дрожжи язык уже прилично заплетался, Семёнов удобно откинулся на подушке и нагло посмотрел прямо в глаза Агасферу, наполнявшему посуду из новой бутылки.
«Так я о чём и говорю — оживился Вечный Жид — давай махнёмся, до смерти мне уже надоело быть престарелым вечноживущим жидком. Поменяемся сейчас душами — на этот счёт не беспокойся — доктор Джекил был мой старинный приятель и конечно мне известен рецепт его снадобья. К слову, знавал я и Джека-Потрошителя, во время моей жизни в Лондоне — это был человек весьма благородный и член королевской фамилии. Знаком я также и со спиритом Конан-Дойлем, пытался через его столоверчение снестись с духом Христа и вымолить прощения у Господа — не вышло, Христос дал мне понять, что я теперь представляю интерес больше для науки, чем для него, а старый дурак Конан-Дойл выгнал меня взашей за кощунство по его мнению. Он вообще-то прав, я не то чтобы якшаюсь с Люцифером, но идейку обмена душами именно от него подцепил и очень его как сильную личность уважаю.»
«Было бы у нас побольше времени, мой молодой друг, — продолжал свою речь собутыльник, — я бы рассказал тебе и о Маркизе де-Саде, и о Дракуле, и о деревне хорватских упырей — их я учил, какая кровь вкуснее. Но, боюсь, ты уже изрядно накачался и не оценишь по достоинству моих исторических экскурсов. Так что давай, соглашайся, и приступим к обмену душами — процесс напоминает переливание крови, всё необходимое оборудование у меня с собой».
«Вы закончили свою тираду, господин Агасфер? — промычал совсем уже пьяный Семёнов — Так вот, ик, сдаётся мне Вы, извиняюсь, всё мне тут врёте. Чем это Вы докажете правоту своих слов, кроме как обильной выпивкой и лежалыми байками из бульварных газеток?
Страница 2 из 3
