3 июля 2008 года в Невинномысске поезд сбил целовавшуюся на путях парочку. Влюбленные не видели несущийся на них состав потому, что по соседнему пути в этот момент проходил другой поезд. Шум его перекрыл и свисток машиниста, и крики стоявших вблизи людей. Девушка осознала приближение локомотива только в самый последний момент. Она успела вытолкнуть любимого в междупутье. А сама осталась на рельсах…
Добавить в моё избранное
6 мин, 3 сек 13977
Яблоки. Какой-то странный, никогда не встречавшийся ей в жизни сорт. Почему-то этот запах всегда рождался в ее мозгу, когда время останавливалось. Когда в 8 лет на нее напала собака. Когда в 13 умерла мать. Когда в 15 отец привел другую, и она поняла, что еще одна жизнь кончилась, еще одна жизнь оказалась хуже предыдущей, про которую она думала, что хуже уже быть не может.
Был еще один момент с запахом яблок — две недели назад, когда она увидела его.
Знакомство самое банальное, но время остановилось, и она поняла — и эта жизнь закончилась. Парня звали Иван, он подошел к ней с тремя розами, еще мокрыми от воды, которой отпаивала их в жару торговка цветами. У него была смуглая мягкая кожа с мелкими летними угорьками и виноватый взгляд.
— Мы с друзьями тут в карты играли, — сказал он, неловко кивая на цветы, — там девчонки были. Ну, мы, понятно, играли на раздевание, а они на желание… В общем, я за десять минут должен подарить по розе трем самым симпатичным девушкам. У меня еще пять минут осталось, но я же вижу, что вы достойны всех трех сразу… Когда время снова пошло, а запах яблок выродился в слабый аромат отцовских духов, она засмеялась, думая, что давно уже к ней не подходили юнцы с цветами, и машинально оценивая его возраст: 23-24 — не больше. Лет на пять моложе ее.
Да какая разница… За две недели знакомства они успели шесть раз посетить кафе, трижды сходить в кино и один раз на футбол. Домой не приглашала — не понять, почему. Может, думала, время остановилось не зря, и не хотела спешить, боясь отпугнуть новые отношения. Вчера он сказал, что уезжает на месяц — командировка. Она пришла на вокзал, и здесь, на путях, на глазах у сотен пропахших маслом и сыростью пассажиров целовала его жадно, взахлеб, словно пила из холодного родника после века пути в пустыне… Что раньше — запах яблок или поезд — вторглось в ее жизнь в последний раз, она не разобрала. На долю от доли мгновения ей вдруг показалось, что выяснить это важно. Как будто знание давало ключ-объяснение, чем был этот запах: сигналом о приближающемся важном или только реакцией на это важное. Потом она поняла, что времени нет, и на самом деле под ногами у нее не рельсы, а перепутье дорог.
Успеть спасти его и спастись самой не получалось. Значит, оставалось выбрать.
Она оторвала свои губы от его губ, и на вдохе ей было дано виденье.
Она увидела себя — в глазах отца. И поняла, что почти жива. Жизнь приходила рывками, и жизнью она считала состояние, когда боль позволяла вынырнуть на поверхность и собрать силы для действия. Отец стоял перед ней на коленях. И она отражалась в его сухих, огромных, уже безумных зрачках. Он клал ей в рот таблетку за таблеткой, она проглатывала их, давясь теплой, пахнущей хлоркой водой. На столике рядом смятым лежал листок с каракулями, которые она выводила каждый день вот уже три месяца кряду. Каждый день отец комкал листок, плакал и уходил. Сегодня на календаре стояло 17 декабря, 2014 год. Сегодня он встретился с врачом. А потом вернулся домой, снова скомкал листок, но потом развернул его… На листках она писала: «Убей».
На этот раз он не плакал, а только просил простить. И глядя в глаза единственного любимого человека на свете, человека, которого она заставляла совершить с ней самое страшное, она не чувствовала ни жалости к нему, ни страха перед адом, чьи багровые письмена уже зажглись над их головами, а только уходящую боль… Краем сознания, ускользавшего от нее — начали действовать таблетки — она вдруг ощутила, как на другом конце города, еще довольно молодой, но безнадежно пьющий парень, спасенный ею дважды — из под поезда и от брака с калекой — но не спасенный от самого себя, набирает в ванну теплую воду и погружает в запястье тонкое лезвие. И тогда она поняла, куда завела их та далекая попытка отвернуть судьбу… Она снова слышит запах яблок и приходит в себя. Поезд снова несется на нее, но она отводит от него глаза и смотрит на того, кто так нелепо оказался с ней на дороге, ведущей к смерти. Миг, когда она может видеть будущее, еще не исчерпан, и она уносится в тот же день, 17 декабря 2014, но по другую, его, сторону железнодорожного полотна.
С этой стороны она давно мертва, но он также лежит в теплой ванной, и лезвие пускает красные струйки с вывернутой белой руки. Он роняет руки вниз, и голубая вода быстро становится бурой. Она стоит рядом, а он что-то едва слышно поет, и она вдруг и сразу, одним большим куском понимает все его существование после вечера, который ей даже еще не довелось завершить. Страх, замешательство, чувство вины, тягостные визиты к ее отцу (кажется, он недавно был на его похоронах), раздумья над тем, как же любила его эта девушка, если спасла, пожертвовав собой. И снова вина, и периоды отрицания, пьяные оргии с женщинами, чьи лица смешались в одну размалеванную маску. Короткий и неудачный брак, и снова одиночество, а потом апатия, алкоголь снова и снова, и ванна, наполненная теплой — не горячей — бурой водой…
Был еще один момент с запахом яблок — две недели назад, когда она увидела его.
Знакомство самое банальное, но время остановилось, и она поняла — и эта жизнь закончилась. Парня звали Иван, он подошел к ней с тремя розами, еще мокрыми от воды, которой отпаивала их в жару торговка цветами. У него была смуглая мягкая кожа с мелкими летними угорьками и виноватый взгляд.
— Мы с друзьями тут в карты играли, — сказал он, неловко кивая на цветы, — там девчонки были. Ну, мы, понятно, играли на раздевание, а они на желание… В общем, я за десять минут должен подарить по розе трем самым симпатичным девушкам. У меня еще пять минут осталось, но я же вижу, что вы достойны всех трех сразу… Когда время снова пошло, а запах яблок выродился в слабый аромат отцовских духов, она засмеялась, думая, что давно уже к ней не подходили юнцы с цветами, и машинально оценивая его возраст: 23-24 — не больше. Лет на пять моложе ее.
Да какая разница… За две недели знакомства они успели шесть раз посетить кафе, трижды сходить в кино и один раз на футбол. Домой не приглашала — не понять, почему. Может, думала, время остановилось не зря, и не хотела спешить, боясь отпугнуть новые отношения. Вчера он сказал, что уезжает на месяц — командировка. Она пришла на вокзал, и здесь, на путях, на глазах у сотен пропахших маслом и сыростью пассажиров целовала его жадно, взахлеб, словно пила из холодного родника после века пути в пустыне… Что раньше — запах яблок или поезд — вторглось в ее жизнь в последний раз, она не разобрала. На долю от доли мгновения ей вдруг показалось, что выяснить это важно. Как будто знание давало ключ-объяснение, чем был этот запах: сигналом о приближающемся важном или только реакцией на это важное. Потом она поняла, что времени нет, и на самом деле под ногами у нее не рельсы, а перепутье дорог.
Успеть спасти его и спастись самой не получалось. Значит, оставалось выбрать.
Она оторвала свои губы от его губ, и на вдохе ей было дано виденье.
Она увидела себя — в глазах отца. И поняла, что почти жива. Жизнь приходила рывками, и жизнью она считала состояние, когда боль позволяла вынырнуть на поверхность и собрать силы для действия. Отец стоял перед ней на коленях. И она отражалась в его сухих, огромных, уже безумных зрачках. Он клал ей в рот таблетку за таблеткой, она проглатывала их, давясь теплой, пахнущей хлоркой водой. На столике рядом смятым лежал листок с каракулями, которые она выводила каждый день вот уже три месяца кряду. Каждый день отец комкал листок, плакал и уходил. Сегодня на календаре стояло 17 декабря, 2014 год. Сегодня он встретился с врачом. А потом вернулся домой, снова скомкал листок, но потом развернул его… На листках она писала: «Убей».
На этот раз он не плакал, а только просил простить. И глядя в глаза единственного любимого человека на свете, человека, которого она заставляла совершить с ней самое страшное, она не чувствовала ни жалости к нему, ни страха перед адом, чьи багровые письмена уже зажглись над их головами, а только уходящую боль… Краем сознания, ускользавшего от нее — начали действовать таблетки — она вдруг ощутила, как на другом конце города, еще довольно молодой, но безнадежно пьющий парень, спасенный ею дважды — из под поезда и от брака с калекой — но не спасенный от самого себя, набирает в ванну теплую воду и погружает в запястье тонкое лезвие. И тогда она поняла, куда завела их та далекая попытка отвернуть судьбу… Она снова слышит запах яблок и приходит в себя. Поезд снова несется на нее, но она отводит от него глаза и смотрит на того, кто так нелепо оказался с ней на дороге, ведущей к смерти. Миг, когда она может видеть будущее, еще не исчерпан, и она уносится в тот же день, 17 декабря 2014, но по другую, его, сторону железнодорожного полотна.
С этой стороны она давно мертва, но он также лежит в теплой ванной, и лезвие пускает красные струйки с вывернутой белой руки. Он роняет руки вниз, и голубая вода быстро становится бурой. Она стоит рядом, а он что-то едва слышно поет, и она вдруг и сразу, одним большим куском понимает все его существование после вечера, который ей даже еще не довелось завершить. Страх, замешательство, чувство вины, тягостные визиты к ее отцу (кажется, он недавно был на его похоронах), раздумья над тем, как же любила его эта девушка, если спасла, пожертвовав собой. И снова вина, и периоды отрицания, пьяные оргии с женщинами, чьи лица смешались в одну размалеванную маску. Короткий и неудачный брак, и снова одиночество, а потом апатия, алкоголь снова и снова, и ванна, наполненная теплой — не горячей — бурой водой…
Страница 1 из 2
