3 июля 2008 года в Невинномысске поезд сбил целовавшуюся на путях парочку. Влюбленные не видели несущийся на них состав потому, что по соседнему пути в этот момент проходил другой поезд. Шум его перекрыл и свисток машиниста, и крики стоявших вблизи людей. Девушка осознала приближение локомотива только в самый последний момент. Она успела вытолкнуть любимого в междупутье. А сама осталась на рельсах…
Добавить в моё избранное
6 мин, 3 сек 13978
Когда жизнь покинула его настолько, что полог между ними стал тонок, он, наконец, увидел ее. «Ты, — узнал он, — вот видишь… выходит, все было зря».
Она склонила к нему, вглядываясь в глаза, бывшие уже не зеркалами, — тоннелями, по которым улетала душа — и позвала.
«Зачем, — прошептал он, — я в долгу и хочу быть с тобой»… И тогда, понимая, что ради этой минуты она умрет шесть лет назад, и все эти годы будет вольна уйти по дороге вперед, но останется терпеть муку бесплотного существования, предчувствуя страдания, помноженные на возможность избавления, и зная, что будет все это — ради одной фразы, она произнесла:
«Нет. Я спасала себя»… Он кивнул, понимая больше слов, возвращаясь в себя, переставая ее видеть, и протянул руку к ремешку халата — перетянуть вены… И в оставшемся позади 2008-м, когда до грохочущей бездны локомотива оставались метры, она в последний раз окунулась в его глаза, оттолкнула, выворачивая кисти, ощущая в них, как слабую предвестницу грядущей муки, боль растянутых сухожилий, и осталась на рельсах.
И когда поезд смял и разорвал ее тело, сокрушительная энергия его движения в последний раз бросила ее по дороге времени — назад.
Там тоже был этот запах — яблоки, сорт, неизвестный ей прежде, но знакомый теперь. Белые простыни и белая ткань отгородившей ее от мира ширмы. Она почти здорова, только тяжело в голове и мешает скребущая тупая и стыдная боль внизу живота. Яблоки стоят в стеклянной вазе на тумбочке. Прямо на газете, чья передовица кричит об интервенции Гитлера во Францию. Плоды желтые, крупные, с мертвенно-восковой кожицей и черными отметинами-родинками на ней.
— Ешь, любимая, — говорит ей мужчина, мягко поглаживая по руке. И она узнает отца и понимает, что в этой жизни он — ее муж.
— Ешь яблоки, поправляйся.
— Он… его больше нет? — она чувствует, что сейчас разревется как перед тем самым моментом, когда на лицо ей надели маску, и мир провалился под ноги.
— Ешь, милая, — повторяет муж, вкладывая в руку восковой плод, и она вспоминает, что его зовут Сэмюэль, что у них большой дом на побережье Мексиканского Залива, карьера Сэма и ее собственная, и что дети им сейчас — совсем ни к чему… — Не надо так серьезно, любимая, это всего лишь аборт.
И она кивает и все же плачет, перед глазами держа расплывающееся в слезах яблоко, вдыхая его сладкий запах, гадая, почему с каждой секундой он становится таким чужим, и глубоко, бессознательно, но панически реально ощущая, как где-то вне доступных миров прямо сейчас затягивается порожденный ими тугой узел кармы…
Она склонила к нему, вглядываясь в глаза, бывшие уже не зеркалами, — тоннелями, по которым улетала душа — и позвала.
«Зачем, — прошептал он, — я в долгу и хочу быть с тобой»… И тогда, понимая, что ради этой минуты она умрет шесть лет назад, и все эти годы будет вольна уйти по дороге вперед, но останется терпеть муку бесплотного существования, предчувствуя страдания, помноженные на возможность избавления, и зная, что будет все это — ради одной фразы, она произнесла:
«Нет. Я спасала себя»… Он кивнул, понимая больше слов, возвращаясь в себя, переставая ее видеть, и протянул руку к ремешку халата — перетянуть вены… И в оставшемся позади 2008-м, когда до грохочущей бездны локомотива оставались метры, она в последний раз окунулась в его глаза, оттолкнула, выворачивая кисти, ощущая в них, как слабую предвестницу грядущей муки, боль растянутых сухожилий, и осталась на рельсах.
И когда поезд смял и разорвал ее тело, сокрушительная энергия его движения в последний раз бросила ее по дороге времени — назад.
Там тоже был этот запах — яблоки, сорт, неизвестный ей прежде, но знакомый теперь. Белые простыни и белая ткань отгородившей ее от мира ширмы. Она почти здорова, только тяжело в голове и мешает скребущая тупая и стыдная боль внизу живота. Яблоки стоят в стеклянной вазе на тумбочке. Прямо на газете, чья передовица кричит об интервенции Гитлера во Францию. Плоды желтые, крупные, с мертвенно-восковой кожицей и черными отметинами-родинками на ней.
— Ешь, любимая, — говорит ей мужчина, мягко поглаживая по руке. И она узнает отца и понимает, что в этой жизни он — ее муж.
— Ешь яблоки, поправляйся.
— Он… его больше нет? — она чувствует, что сейчас разревется как перед тем самым моментом, когда на лицо ей надели маску, и мир провалился под ноги.
— Ешь, милая, — повторяет муж, вкладывая в руку восковой плод, и она вспоминает, что его зовут Сэмюэль, что у них большой дом на побережье Мексиканского Залива, карьера Сэма и ее собственная, и что дети им сейчас — совсем ни к чему… — Не надо так серьезно, любимая, это всего лишь аборт.
И она кивает и все же плачет, перед глазами держа расплывающееся в слезах яблоко, вдыхая его сладкий запах, гадая, почему с каждой секундой он становится таким чужим, и глубоко, бессознательно, но панически реально ощущая, как где-то вне доступных миров прямо сейчас затягивается порожденный ими тугой узел кармы…
Страница 2 из 2
