Доктор Семенов крадучись вошел в палату интенсивной терапии и присел на краешек стула у кровати. Он с грустью смотрел на Рихтера; в этом взгляде светилось сожаление и, тщательно скрываемые от самого себя, радость и облегчение: «Не я».
Добавить в моё избранное
8 мин, 8 сек 18415
Рихтер был врачом, онкологом, хирургом. Хорошим хирургом, по словам пациентов и коллег. Научным работником, доцентом, автором полудюжины монографий. Обаятельным человеком, с которым было приятно общаться как на профессиональные, так и на отвлеченные темы. Образцовым мужем и отцом.
Но все это было в прошлом. Перед Семеновым на кровати распласталась лишь тень былого Дениса Рихтера.
— Вы все-таки уверены? — официальным тоном спросил он у больного.
— Коля, я не могу так больше, — Рихтеру хотелось кричать, но сил осталось только на шепот, — Боль не дает мне спать. Я схожу с ума. Я… Я твердо решил. Я могу так протянуть недели, месяцы… Лучше сразу… Семенов, розовощекий пузатый коротышка, с носиком-пуговкой и венчиком прилизанных вокруг неестественно блестевшей под флюоресцентными лампами лысины волос, с тоской посмотрел на коллегу, вздохнул и сказал:
— Я все понимаю, я просто должен был спросить. Подпишите здесь, пожалуйста, — он протянул Рихтеру планшет с согласием на эвтаназию, освобождением от ответственности и тому подобными бумагами.
Двигать рукой, ставить подпись было невыносимо. Только мысль о том, что скоро все кончится, помогла Рихтеру завершить бумажную возню.
— Ну, вот и все, — все тем же официальным тоном проговорил Семенов, проглотил застрявший в горле комок и глухо добавил, стараясь не встречаться взглядом с Рихтером, — Я все сделаю сам.
Он вышел. Вместо него в палату вошла медсестра, засуетилась вокруг кровати. Через несколько секунд, показавшихся Рихтеру вечностью, Семенов вернулся. Его сопровождал главный врач больницы Артур Раппопорт, держа в руках бежевый чемоданчик с красным крестом на крышке. Он молча передал чемоданчик Семенову и отступил к двери палаты. К нему, по правую руку, пристроилась медсестра, скорбно сложив на груди руки.
Семенов с деланым спокойствием разместил чемоданчик на столике в изголовье кровати, открыл замок, достал шприц и ампулу с бесцветной жидкостью. Отломил головку ампулы, наполнил шприц — движения привычные, отточенные годами практики. Наклонился к Рихтеру и тихо сказал:
— Прости меня, Денис.
Они знали друг друга еще с ординатуры, близкими друзьями никогда не были, но и просто коллегами их назвать было нельзя. Уважали друг друга за профессионализм, иногда выпивали вместе, просто так, по пятницам.
— Прощаю и благодарю, — прошептал Рихтер, и все естество его потянулось к заветному шприцу, к избавлению. Страха не было.
Игла вошла в вену. Если и была незначительная боль, измученный страданиями мозг больного был не в состоянии ее воспринять. Жидкость пошла из шприца в вену, смешиваясь с кровью, неся клеткам тела экстаз и смерть. «Золотая доза», — подумал он, — Мечта безнадежного наркомана.«Рихтер вспомнил поверье, по которому умирающий видит, как перед его внутренним взором проходит вся жизнь. Однако с ним такого не происходило, никакой хроники. Лекарство было в этом виновато, или это просто было суеверие, он не знал.»
Ему было мало, о чем сожалеть, он жил так, как хотел, и добился почти всего, к чему стремился. Вот только рак стал неожиданностью, разрушившей тщательно продуманную жизнь.
Если вернуться назад и что-то поменять, так это брак с Жанной. Он слишком поздно понял, что они не просто не подходят друг другу, а она еще и своими бабскими причудами, которым в последние годы завела привычку следовать даже на людях, тянула его все эти годы вниз, к земле. Избавься он от нее, и сколько бы сил и времени сберег. И карьера бы шла быстрее.
По мере того, как препарат распространялся по телу, боль, нескончаемые месяцы терзавшая Рихтера, отступала, и на короткое время ему стало почти хорошо, вот только съеденное раком тело не слушалось. Он улыбался Семенову, Раппопорту и медсестре, имя которой знал, но позабыл. Вот только их было плохо видно, поле зрения уменьшалось. Рихтер был прекрасно осведомлен, что так на само деле и было, зрачки глаз рефлекторно сужались под действием препарата, но его это не беспокоило. Ему, наконец, стало легко после двух лет непрерывной и бесплодной борьбы с болезнью.
Конец неотвратимо приближался. В отличие от большинства своих состоятельных, но невежественных и суеверных пациентов, Рихтер не питал иллюзий. Он был ученым, материалистом. Прооперировав тысячи людей, он не раз сталкивался со смертью. Для него она была не тайной, для него она когда-то была врагом, с которым он изо всех сил боролся, а теперь стала союзником и избавлением. А после смерти… После смерти от него останется лишь куча разлагающейся плоти, о которой позаботятся родственники.
Он чувствовал, что дышит все реже. Что-то тянуло его вверх. «Вот и все,» пронеслась в остывающем мозгу последняя мысль. А потом какая-то сила, непреодолимая и властная, впечатала его в пол и все исчезло.
Он пришел в себя в большой, ярко освещенной комнате. Потолок был беленым, в него вмонтированы три светильника с колпаками из молочного стекла.
Но все это было в прошлом. Перед Семеновым на кровати распласталась лишь тень былого Дениса Рихтера.
— Вы все-таки уверены? — официальным тоном спросил он у больного.
— Коля, я не могу так больше, — Рихтеру хотелось кричать, но сил осталось только на шепот, — Боль не дает мне спать. Я схожу с ума. Я… Я твердо решил. Я могу так протянуть недели, месяцы… Лучше сразу… Семенов, розовощекий пузатый коротышка, с носиком-пуговкой и венчиком прилизанных вокруг неестественно блестевшей под флюоресцентными лампами лысины волос, с тоской посмотрел на коллегу, вздохнул и сказал:
— Я все понимаю, я просто должен был спросить. Подпишите здесь, пожалуйста, — он протянул Рихтеру планшет с согласием на эвтаназию, освобождением от ответственности и тому подобными бумагами.
Двигать рукой, ставить подпись было невыносимо. Только мысль о том, что скоро все кончится, помогла Рихтеру завершить бумажную возню.
— Ну, вот и все, — все тем же официальным тоном проговорил Семенов, проглотил застрявший в горле комок и глухо добавил, стараясь не встречаться взглядом с Рихтером, — Я все сделаю сам.
Он вышел. Вместо него в палату вошла медсестра, засуетилась вокруг кровати. Через несколько секунд, показавшихся Рихтеру вечностью, Семенов вернулся. Его сопровождал главный врач больницы Артур Раппопорт, держа в руках бежевый чемоданчик с красным крестом на крышке. Он молча передал чемоданчик Семенову и отступил к двери палаты. К нему, по правую руку, пристроилась медсестра, скорбно сложив на груди руки.
Семенов с деланым спокойствием разместил чемоданчик на столике в изголовье кровати, открыл замок, достал шприц и ампулу с бесцветной жидкостью. Отломил головку ампулы, наполнил шприц — движения привычные, отточенные годами практики. Наклонился к Рихтеру и тихо сказал:
— Прости меня, Денис.
Они знали друг друга еще с ординатуры, близкими друзьями никогда не были, но и просто коллегами их назвать было нельзя. Уважали друг друга за профессионализм, иногда выпивали вместе, просто так, по пятницам.
— Прощаю и благодарю, — прошептал Рихтер, и все естество его потянулось к заветному шприцу, к избавлению. Страха не было.
Игла вошла в вену. Если и была незначительная боль, измученный страданиями мозг больного был не в состоянии ее воспринять. Жидкость пошла из шприца в вену, смешиваясь с кровью, неся клеткам тела экстаз и смерть. «Золотая доза», — подумал он, — Мечта безнадежного наркомана.«Рихтер вспомнил поверье, по которому умирающий видит, как перед его внутренним взором проходит вся жизнь. Однако с ним такого не происходило, никакой хроники. Лекарство было в этом виновато, или это просто было суеверие, он не знал.»
Ему было мало, о чем сожалеть, он жил так, как хотел, и добился почти всего, к чему стремился. Вот только рак стал неожиданностью, разрушившей тщательно продуманную жизнь.
Если вернуться назад и что-то поменять, так это брак с Жанной. Он слишком поздно понял, что они не просто не подходят друг другу, а она еще и своими бабскими причудами, которым в последние годы завела привычку следовать даже на людях, тянула его все эти годы вниз, к земле. Избавься он от нее, и сколько бы сил и времени сберег. И карьера бы шла быстрее.
По мере того, как препарат распространялся по телу, боль, нескончаемые месяцы терзавшая Рихтера, отступала, и на короткое время ему стало почти хорошо, вот только съеденное раком тело не слушалось. Он улыбался Семенову, Раппопорту и медсестре, имя которой знал, но позабыл. Вот только их было плохо видно, поле зрения уменьшалось. Рихтер был прекрасно осведомлен, что так на само деле и было, зрачки глаз рефлекторно сужались под действием препарата, но его это не беспокоило. Ему, наконец, стало легко после двух лет непрерывной и бесплодной борьбы с болезнью.
Конец неотвратимо приближался. В отличие от большинства своих состоятельных, но невежественных и суеверных пациентов, Рихтер не питал иллюзий. Он был ученым, материалистом. Прооперировав тысячи людей, он не раз сталкивался со смертью. Для него она была не тайной, для него она когда-то была врагом, с которым он изо всех сил боролся, а теперь стала союзником и избавлением. А после смерти… После смерти от него останется лишь куча разлагающейся плоти, о которой позаботятся родственники.
Он чувствовал, что дышит все реже. Что-то тянуло его вверх. «Вот и все,» пронеслась в остывающем мозгу последняя мысль. А потом какая-то сила, непреодолимая и властная, впечатала его в пол и все исчезло.
Он пришел в себя в большой, ярко освещенной комнате. Потолок был беленым, в него вмонтированы три светильника с колпаками из молочного стекла.
Страница 1 из 3
