День, в который остановятся все часы

— Вот сволота, — проворчал Евстафий, отодвигаясь от стенки, к которой приник ухом.

— Понаехали, понимаешь, разные наркоманы, бандиты… нет на вас управы, ироды… при Сталине небось… — Дядь Евстаф, ну как там у тебя? — поинтересовался Антон.

— Помощь не нужна?

— Не нужна, не нужна, — махнул старик.

— Слушай, Антош, а чтой-то за стенкой у нас тама, кто тама такие живут?

— Дык это… офис там, фирма.

— А чё за фирма-то?

— А хрен ее знает. Какие-то поставки, что ли… ИНФЕР-ТРАНС, или как-то так… Да не один хрен-то, а?

— Да-а… ты их видал хоть?

— Ну, так, мельком… — Ну и как?

— Да так, в очках черных, все в черном… Люди в черном, хы-ы… А чё ты все спрашиваешь?

— Антиресно мне, понимаешь? — Евстафий хлопнул рукой по колену.

— Орали они щас там, ругались страшно, бились. Потом херню какую-то несли… мож, наркоманы… — Мож… деньги есть — можно и наркоманить… — Антону, очевидно, надоел этот разговор.

— Как там с часами, дядь Евстаф? К вечеру управишься?

— Наверно. Постараюсь.

Евстафий перекрестился и откинулся на подушку.

— День прошел и слава Богу, — пробурчал он.

— Часы сделал — и то хорошо. Вот ведь, — хмыкнул он, чувствуя, что сон наваливается как пыльное ватное одеяло.

— Часы остановятся, приготовить путь… ишь, диверсанты херовы… попадись вы мне в сорок втором, паскуды… а мож, в милицию надо было сказать, мож, эти, как их, террористы?… а, леший с ними… — Он зевнул.

— Часы остановятся, ишь ты. Мои-то все работают.

— И прислушался к тиканью всех тех часов, которые нашел на помойках, купил за бесценок, выпросил или обменял — редкие раритеты, с недостающими деталями, смешные, важные, дореволюционные и довоенные, немецкие, польские и американские. Все их он вычистил, отремонтировал и завел — чтобы ходили и тикали. И заменили ему тех, кого он потерял.

— Ходят все, родненькие. И слава Богу.

Проснулся он посреди ночи. Ощущение было такое, что легкие внезапно перестали получать кислород, но по инерции еще втягивали пустоту. Евстафий дернул головой, в ушах стоял звон. Сердце?! Пошарил в поисках пузырька с нитроглицерином. Нет, сердце в порядке. Что не так? Пощупал пульс, долго, внимательно считая, сбиваясь и снова считая. Да нет, аритмии вроде бы нет. Что, однако, за черт? Что же такое его разбудило?

Он встал с кровати, нашарил с трудом тапки, обулся, пошел на кухню выпить воды. Наливая из чайника воду, он понял, что его разбудило. Часы больше не тикали. Ни одни часы из всех ста тридцати двух не издавали не звука. Сердце екнуло, он вздрогнул и пролил воду. Часы остановились. Все. Он просеменил к телефону, набрал с трудом заветное «100». Молчание, будто телефонную линию отрезало.

В горле пересохло. Евстафий почувствовал вдруг, как душно в квартире. «Топить, штоли, стали в начале осени?», подумал он и пошатываясь пошел к окну. Открыл его, предварительно вытащив газеты, которыми прокладывал окна для утепления. Холодный воздух сразу дал о себе знать, первыми замерзли пальцы ног. Старик высунул руку в окно: не идет ли дождь. Что-то тяжелое упало ему на руку, он по привычке сжал ладонь, ощутив холод и колючесть. Поднес руку ближе к уху. Что-то загудело, затряслось под сжатыми пальцами, словно коля и распиливая их. Слишком поздно он понял, чтС сжимает в руках, и разжал ладонь только тогда, когда острая боль прорезала всю кисть, распоров ее чуть не до сухожилий. Саранча с гуденьем вылетела в окно.

… за саранчой… а женщины пляшут нагими… — вспомнил он вдруг услышанное сегодня за стенкой.

— … случится… ночью… без дождя… остановятся все часы… Он стоял у окна, не обращая внимания на текущую по руке кровь, стоял, широко раскрыв невидящие глаза, словно видел саранчу, летящую тяжкой бесконечной волной, и молнии, без единой капли дождя бьющие с почерневшего небосвода…