— Открывай, почта! — заходилась за дверью почтальонша. Евстафий Лукич мелко засеменил на голос…
Добавить в моё избранное
9 мин, 36 сек 111
А вот ежели б я к примеру помер сёдни и не пришел бы, чё тада? Хе, гусь лапчатый».
Сел на табуретку, протянул руки, нащупал короб часов: он занимал почти весь стол. Кое-где рейки были обломаны, торчали острыми краями. Евстафий погладил цоколь, скользнул ниже. Пальцы пробежали по днищу, наконец, нашли то, что искали: фирменное клеймо. Тщательно провел подушечкой большого пальца, пытаясь определить, что там изображено. Сложенные крылья, большая голова… Сова, как есть сова. По бокам два факела, вроде бы. Что под совой — неясно, наверно, стерлось. И надпись по краю готическим шрифтом «Uhlmann&Ko».
— Никогда о таких не слышал, — покачал головой Евстафий.
— Немецкие я все почти знаю, когда зрячий был, каталог составил даже, с войны еще началось, трофейные часы. А «Ульманна» не знаю.
— Дядь Евстаф, тебе принести чего? — сунулся Антон.
— Иди-иди, не мешай, — замахал Евстафий.
Маятник плохо держался и имел странную форму: в виде пятиконечной звезды верхним лучом вниз. «Что за» Ульманн«такой?», в который раз подивился старик. «И маятник чудной, в виде звезды». Циферблат оказался в не лучшем состоянии: несколько цифр просто отсутствовали, шестерка висела на одном винте и классически напоминала девятку, у одиннадцати отсутствовала вторая единица. Еще Евстафия поразили стрелки: длинная была острой, причем с одной стороны, как будто нож, а маленькая — вся иззубрена наподобие двусторонней пилки.
— Чудно как, — пробормотал Евстафий.
— Мож, эсклюзив это, на заказ делали? Тошка, вот черт, даже не сказал, кто принес. Мож бабка какая, мож — еще кто… Дверка кукушки долго не открывалась, пришлось шарить в поисках отвертки. Открыл.
— Етить твою так-разэдак, кукушка-то где? И кукушки, штоль, нет? — Евстафий почесал затылок острием отвертки.
— Все не по-людски! Работы, видать, до вечера и впрямь.
— Он откинулся к стене, прижался к ней головой.
— Вот ведь задачка… За стеной громко говорили на непонятном языке. Там кто-то снимал офис: кто — неизвестно, Евстафий никогда не спрашивал, а Антон с Владиком ему ничего не говорили. Бандюки или чурки какие, кто ж еще? Чурки, наверно, коль язык непонятный.
— Те-те-те, — побарабанил пальцами по губам старик.
— Н-да, часики тово, с секретом… Ну-с… За стеной вдруг заорали на незнакомом языке, заорали громко — и как будто от боли. Евстафий прислушался. Что-то грохнуло, словно упал стол с чем-то тяжелым, затопали ботинки. Звякнуло, тоненько завыло — и как-то очень мерзко шлепнулось аккурат напротив головы Евстафия, — словно кто бросил в стенку кусок размороженного мяса. Старик вздрогнул, недоумевая, почему именно такое сравнение пришло ему в голову.
— Что ж там за черт? — Он занервничал. Может, убили кого, «разборки» эти или еще что? А у них проблемы могут быть, закроют еще, чего доброго, тогда что делать?
В офисе через стенку затопали, раздался истеричный смех, будто смеялась очень толстая баба или кастрат. И что-то булькнуло. И полилось на пол.
«Пожар еще устроят, бусурманы», мелькнуло у Евстафия. «Позвать, штоли, Антона, пусть сходит, узнает, чё тама»….
За стеной заговорили по-русски. Евстафий прислушался.
— … как я понимаю… цикл завершается… некое разжижение… понимают, о чем я говорю?
Странный голос, липкий, грудной, холодный — и абсолютно бесполый. Старик попробовал себе представить говорящего, но бесполезно. Он снова прислушался.
— … не так уж много… — Другой голос, такой же бесполый. Что за черт? — … узлы развязаны… забыт, что и требовалось… и те, кто с нами… чтобы падение было глубоким и окончательным… «Чево они такое там говорят?», не понял Евстафий. Ему не давала покоя бесполость собеседников. «Может, это… педерасы там? Малина у них там, штоли?» — … еще семерых, которые во сто крат злее… мы хотим … путь… нам… — легион… — вступили в беседу еще два голоса, ничем от прежних не отличающиеся.
— … что нас много… входить к ним… все по-новому… радоваться… — … петь… убивать… по-иному… — вступил новый голос. Точно такой же.
— … за саранчой… а женщины пляшут нагими… детей… как тогда… пророков… нет ни одного… снова наступит… — … стариков и детей… кровью… дать им безумие… хотят больше всего… цикл завершается… тверди и воды… навеки наш… — … ом прорвется и воссядет… из черепов… петь ему осанну… уготовить путь… живая дорога… всего-то… Евстафий помотал головой. Что они там несут? Ничего не понять. Все повторяют про цикл какой-то. Может наркоманы, обкололись и бормочут чего-то в бреду? Точно, видать, так оно и есть.
— … случится… — словно торжественно загрохотал за стенкой голос, — который, уже не разобрать.
— … и день… ночью… без дождя… остановятся все часы… — дальше последовало какое-то бормотание на неизвестном языке. Снова загрохали ботинки, что-то булькнуло, опять взвизгнул скопческий голос.
Сел на табуретку, протянул руки, нащупал короб часов: он занимал почти весь стол. Кое-где рейки были обломаны, торчали острыми краями. Евстафий погладил цоколь, скользнул ниже. Пальцы пробежали по днищу, наконец, нашли то, что искали: фирменное клеймо. Тщательно провел подушечкой большого пальца, пытаясь определить, что там изображено. Сложенные крылья, большая голова… Сова, как есть сова. По бокам два факела, вроде бы. Что под совой — неясно, наверно, стерлось. И надпись по краю готическим шрифтом «Uhlmann&Ko».
— Никогда о таких не слышал, — покачал головой Евстафий.
— Немецкие я все почти знаю, когда зрячий был, каталог составил даже, с войны еще началось, трофейные часы. А «Ульманна» не знаю.
— Дядь Евстаф, тебе принести чего? — сунулся Антон.
— Иди-иди, не мешай, — замахал Евстафий.
Маятник плохо держался и имел странную форму: в виде пятиконечной звезды верхним лучом вниз. «Что за» Ульманн«такой?», в который раз подивился старик. «И маятник чудной, в виде звезды». Циферблат оказался в не лучшем состоянии: несколько цифр просто отсутствовали, шестерка висела на одном винте и классически напоминала девятку, у одиннадцати отсутствовала вторая единица. Еще Евстафия поразили стрелки: длинная была острой, причем с одной стороны, как будто нож, а маленькая — вся иззубрена наподобие двусторонней пилки.
— Чудно как, — пробормотал Евстафий.
— Мож, эсклюзив это, на заказ делали? Тошка, вот черт, даже не сказал, кто принес. Мож бабка какая, мож — еще кто… Дверка кукушки долго не открывалась, пришлось шарить в поисках отвертки. Открыл.
— Етить твою так-разэдак, кукушка-то где? И кукушки, штоль, нет? — Евстафий почесал затылок острием отвертки.
— Все не по-людски! Работы, видать, до вечера и впрямь.
— Он откинулся к стене, прижался к ней головой.
— Вот ведь задачка… За стеной громко говорили на непонятном языке. Там кто-то снимал офис: кто — неизвестно, Евстафий никогда не спрашивал, а Антон с Владиком ему ничего не говорили. Бандюки или чурки какие, кто ж еще? Чурки, наверно, коль язык непонятный.
— Те-те-те, — побарабанил пальцами по губам старик.
— Н-да, часики тово, с секретом… Ну-с… За стеной вдруг заорали на незнакомом языке, заорали громко — и как будто от боли. Евстафий прислушался. Что-то грохнуло, словно упал стол с чем-то тяжелым, затопали ботинки. Звякнуло, тоненько завыло — и как-то очень мерзко шлепнулось аккурат напротив головы Евстафия, — словно кто бросил в стенку кусок размороженного мяса. Старик вздрогнул, недоумевая, почему именно такое сравнение пришло ему в голову.
— Что ж там за черт? — Он занервничал. Может, убили кого, «разборки» эти или еще что? А у них проблемы могут быть, закроют еще, чего доброго, тогда что делать?
В офисе через стенку затопали, раздался истеричный смех, будто смеялась очень толстая баба или кастрат. И что-то булькнуло. И полилось на пол.
«Пожар еще устроят, бусурманы», мелькнуло у Евстафия. «Позвать, штоли, Антона, пусть сходит, узнает, чё тама»….
За стеной заговорили по-русски. Евстафий прислушался.
— … как я понимаю… цикл завершается… некое разжижение… понимают, о чем я говорю?
Странный голос, липкий, грудной, холодный — и абсолютно бесполый. Старик попробовал себе представить говорящего, но бесполезно. Он снова прислушался.
— … не так уж много… — Другой голос, такой же бесполый. Что за черт? — … узлы развязаны… забыт, что и требовалось… и те, кто с нами… чтобы падение было глубоким и окончательным… «Чево они такое там говорят?», не понял Евстафий. Ему не давала покоя бесполость собеседников. «Может, это… педерасы там? Малина у них там, штоли?» — … еще семерых, которые во сто крат злее… мы хотим … путь… нам… — легион… — вступили в беседу еще два голоса, ничем от прежних не отличающиеся.
— … что нас много… входить к ним… все по-новому… радоваться… — … петь… убивать… по-иному… — вступил новый голос. Точно такой же.
— … за саранчой… а женщины пляшут нагими… детей… как тогда… пророков… нет ни одного… снова наступит… — … стариков и детей… кровью… дать им безумие… хотят больше всего… цикл завершается… тверди и воды… навеки наш… — … ом прорвется и воссядет… из черепов… петь ему осанну… уготовить путь… живая дорога… всего-то… Евстафий помотал головой. Что они там несут? Ничего не понять. Все повторяют про цикл какой-то. Может наркоманы, обкололись и бормочут чего-то в бреду? Точно, видать, так оно и есть.
— … случится… — словно торжественно загрохотал за стенкой голос, — который, уже не разобрать.
— … и день… ночью… без дождя… остановятся все часы… — дальше последовало какое-то бормотание на неизвестном языке. Снова загрохали ботинки, что-то булькнуло, опять взвизгнул скопческий голос.
Страница 2 из 3
