Тем утром все, кто приходил ко мне, видели, что я умираю. Я и сам это знал. Словно сквозь толщу ваты я слышал голос дона Леандро, говорящего моей жене: «Донна Сюзанна, я думаю, пора позвать священника»…
Добавить в моё избранное
5 мин, 53 сек 2573
Люди сожгли кисти, сделанные из моих волос.
На третий день в моем доме устроили праздник. К нему, наверное, приготовили все виды тамалей — с оливками, мясом, фасолью. Мужчины и женщины пили пульке, а дети, скорее всего, дынный сок. Зашло солнце. Зажгли свечи. В моем камине развели огонь.
В полночь дон Леандро открыл коробку и достал маску из моей кожи. Он надел ее на собственное лицо, и я открыл наши глаза. Я вернулся из нигде. Я вошел в комнату. Посмотрел в широко распахнутые глаза живых, на Сюзанну, прижимающую руку ко рту. Я увидел своих внуков: Карлоса и Халео, Анну и Куинито. И впервые приметил горшки в гостиной. Они сияли в свете свечей. Вместе — дон Леандро и я — мы вошли в спальню, и я увидел горшки на кровати. Мы вернулись в гостиную, и я сказал, шевеля нашими губами:
— Я понял, что в конечном итоге не мертв.
— Нет-нет, дон Исидро, — уверили они меня.
— Ты не мертв.
Я рассмеялся. Именно это обычно хочется сделать, когда обнаруживаешь, что ты не мертв.
Затем дон Леандро бросил маску в огонь, но меня в ней больше не было. Я был в горшках. Во всех тех круглых горшках, сделанных руками моих друзей, соперников, членов семьи, соседей. Я был там, в каждом. Люди забрали меня из моего дома, горшок за горшком, и вместе с ними я вошел в их дома. В моем прежнем доме остался лишь один кувшин со мною внутри, его сделала Сюзанна.
С той ночи я был повсюду в деревне. Люди хранили во мне кукурузу, рис, фасоль. Они носили во мне воду. И я распространился еще дальше, благодаря туристам, которые покупали горшки. Когда они восторгались мной, гончар обычно говорил:
— О, это дон Исидро.
И туристы кивали, покупали горшки и думали, что они просто были сделаны доном Исидро.
Я по-прежнему остаюсь в своей деревушке, но одновременно я в Стокгольме и в Сиэтле. Я в Торонто и Буэнос-Айресе. Часть меня в Мехико, в столице, но преимущественно я дома — в деревне, в которой вырос, состарился и умер. Я сижу на сюзанниной полке и смотрю, как она делает кукурузные лепешки для завтрака и глиняные лепешки для горшков. Она стара, но руки ее все еще стремительны как птицы. Иногда она замечает, что я наблюдаю за ней, оглядывается через плечо и смеется. Не знаю, может ли она меня слышать, но мой ответный смех глубок, гулок и кругл как большой глиняный горшок, сделанный в манере дона Исидро.
На третий день в моем доме устроили праздник. К нему, наверное, приготовили все виды тамалей — с оливками, мясом, фасолью. Мужчины и женщины пили пульке, а дети, скорее всего, дынный сок. Зашло солнце. Зажгли свечи. В моем камине развели огонь.
В полночь дон Леандро открыл коробку и достал маску из моей кожи. Он надел ее на собственное лицо, и я открыл наши глаза. Я вернулся из нигде. Я вошел в комнату. Посмотрел в широко распахнутые глаза живых, на Сюзанну, прижимающую руку ко рту. Я увидел своих внуков: Карлоса и Халео, Анну и Куинито. И впервые приметил горшки в гостиной. Они сияли в свете свечей. Вместе — дон Леандро и я — мы вошли в спальню, и я увидел горшки на кровати. Мы вернулись в гостиную, и я сказал, шевеля нашими губами:
— Я понял, что в конечном итоге не мертв.
— Нет-нет, дон Исидро, — уверили они меня.
— Ты не мертв.
Я рассмеялся. Именно это обычно хочется сделать, когда обнаруживаешь, что ты не мертв.
Затем дон Леандро бросил маску в огонь, но меня в ней больше не было. Я был в горшках. Во всех тех круглых горшках, сделанных руками моих друзей, соперников, членов семьи, соседей. Я был там, в каждом. Люди забрали меня из моего дома, горшок за горшком, и вместе с ними я вошел в их дома. В моем прежнем доме остался лишь один кувшин со мною внутри, его сделала Сюзанна.
С той ночи я был повсюду в деревне. Люди хранили во мне кукурузу, рис, фасоль. Они носили во мне воду. И я распространился еще дальше, благодаря туристам, которые покупали горшки. Когда они восторгались мной, гончар обычно говорил:
— О, это дон Исидро.
И туристы кивали, покупали горшки и думали, что они просто были сделаны доном Исидро.
Я по-прежнему остаюсь в своей деревушке, но одновременно я в Стокгольме и в Сиэтле. Я в Торонто и Буэнос-Айресе. Часть меня в Мехико, в столице, но преимущественно я дома — в деревне, в которой вырос, состарился и умер. Я сижу на сюзанниной полке и смотрю, как она делает кукурузные лепешки для завтрака и глиняные лепешки для горшков. Она стара, но руки ее все еще стремительны как птицы. Иногда она замечает, что я наблюдаю за ней, оглядывается через плечо и смеется. Не знаю, может ли она меня слышать, но мой ответный смех глубок, гулок и кругл как большой глиняный горшок, сделанный в манере дона Исидро.
Страница 2 из 2
