Ангел мой

Уже выйдя на улицу, пока дверь как бы нехотя закрывалась, он улыбнулся и сказал, обращаясь неизвестно к кому:«Да брось! Все уже решено!».

На улице было холодно, даже морозно, но из ниоткуда выскользнул яркий лучик солнца. Такое чувство, что неспособность согревать он пытался компенсировать слепящим белым светом, который, проходя сквозь морозный кристально чистый воздух, становился ещё ярче. Когда Он переходил улицу, лучик вдруг скользнул по Его лицу. Он сощурился, как кот пригревшийся на летнем солнышке, и улыбнулся, глядя в небо. А потом неожиданно подмигнул серо-голубому тусклому небу и укоризненно покачал головой, будто пытаясь пристыдить шутника-солнце.

* Дом Ивана Петровича находился окраине города. Обычная обшарпанная пятиэтажка. Квартира 19. дверь открыта. Из квартиры слышны сдавленные всхлипы и успокаивающий шепот… таким шепотом можно нести всякую чушь лишь бы интонация была успокаивающая, а человек в таком состоянии все равно ничего не слышит и не понимает. Это был именно такой шепот:

— Вот гад… одолжил двадцатку… говорит «через три дня отдам»… а сам взял да и помер… ну гад! А кто ж мне её теперь отдаст? А еще и на похороны скидываться! Да не реви ты, дуреха! Ничего, ничего, хорошая моя, ничего как-нибудь сами теперь… что сами? что сами?!… Вот, блин горелый!

Он вошел в комнату. На стареньком продавленном до боли знакомом диване сидела женщина лет пятидесяти и уткнувшись в плечо подруги-соседки, рыдала. Прислонившись к подоконнику стояла девушка. Она печально смотрела на вдову. Вздохнула, скрестила руки на груди и перевела взгляд на вошедшего.

— А что ж так долго? Или отчеты нынче отменили?

— Успокойся, Мария! Я обещал отчет к вечеру и решил погулять пешком. Не известно ведь куда в следующий раз забросят, а этот город я успел полюбить!

— Ладно! — на лице Марии скользнула дружеская улыбка.

— Перейдем к делу. Ну, думаю, ты и сам все видишь.

— Видеть — одно, а знать — другое! Я знаю, что он жену любил, хоть и изменял пару раз в молодости.

На прекрасном личике Марии появилось удивление с оттенком недоумения. Тонкие брови изогнулись как кошка, с грозным шипением защищающая своих котят. Слегка склонив голову в лево она устремила на него вопросительный и недоверчивый взгляд.

— Почему раньше не говорил? Сама знаешь, служебная тайна! Но сейчас уже можно.

— Хм! Хорошо! Подожди немного, я подготовлю бумаги.

Пока Мария занималась бумагами и заполняла какие-то бланки, Он прошел на кухню. За обеденным столом сидел мужчина и листал книгу. Не отрываясь от своего чтива, мужчина спросил:

— Ну всё? Везет тебе! А я не знаю, сколько еще выдержу. Они такие странные! — показывая обложку книги «черт с ангельским ликом», покрутил пальцем у виска, — С ума сойти! Да с этими людьми и чертей-то не надо! Да если так дальше пойдет, то сатана скоро будет смущенно курить в сторонке, с удивлением глядя на людей.

— Старик, не преувеличивай, не все так плохо! Если тебе баба вредная попалась, так что тут поделаешь… Может в следующий раз повезет! Не вешай нос. Ну не все ведь в ней так плохо! Вон какие блинчики печет!

— Это да! Это она умеет точно!

В дверях кухни появилась Мария и, опершись о косяк, протянула стопку бумаг.

— Ну все! Тут все нужные бумаги! Саня и Валиком тоже передали. Они минут за двадцать до твоего прихода ушли. Ну, до свидания!

— Бывайте, ребята! Держитесь!

Заглянув к матери покойного и особо близким друзьям, Он собрал достаточно сведений для отчета и вечером уже был свободен.

* — Слава Богу!

— На веки слава!

— Михаил у себя?

— Он занят, просил не беспокоить. Но можешь подождать немного, он скоро должен освободиться.

Это немного оказалось довольно значительным промежутком времени. Но наконец из распахнувшихся дверей вышло несколько мужчин, не переставая о чем-то спорить.

— О! Это ты? Надо же! Заходи! Чего стоишь?

— Ну, как оно?

— Да, ничего. Воюем потихоньку.

— Миш, а не надоело?

Миша представлял собой парня лет девятнадцати. Невысокий, стройный. Но при более тщательном рассмотрении в его фигуре нельзя было найти ни единого изъяна. Юный Аполлон. Красивое, строгое лицо не было смазливым, его красота была в правильности мужественных черт и обаянии. Светлые прямые волосы, почти достающие до мочки уха, спереди были немного длиннее и постоянно спадали на лицо.

— Нууу! Надоело, не надоело… А что еще я могу делать? Я создан для этого! И я люблю свое дело!

— И когда это закончится?

— Сам знаешь, нам, как и людям этого знать не дано!

— Да ничего, это я так. Я всегда, когда не работаю, начинаю о всякой ерунде думать. Понимаешь, боюсь я за них! А когда работаю, то не до теорий и мудрствований. Иногда так смотришь, как страдают, что с собой делают…