Пятилитровая пластиковая бутыль со срезанной верхушкой стояла посреди комнаты; ее содержимое подвергалось чрезвычайно пристальному вниманию, будто муравей в свете увеличительного стекла.
Добавить в моё избранное
5 мин, 49 сек 7814
— Так как его назовем?
— Н-да. А это вообще кто? В смысле — он или она?
— Понятия не имею. Может давай его накормим?
— Ну давай.
— Ой, смотри, он опять в колесе бегает… Две девушки сидели на коленях около бутыли, в которой отныне жил хомяк.
Порой свет затмевало ужасающее Нечто, и Хом впадал в панику.
Это было очень неприятно. Свет сменялся тьмой, отрезая ночь ото дня и указывая время для побега — и он бежал, изредка прерываясь на отдых, бежал уже очень долгое время. Инстинкт гнал его, гнал и тянул прочь из этого места, из этой чертовой трубы, или тоннеля, или норы, в которой можно бежать только в одном направлении. В которой стены были из не берущегося на зуб, гладкого и скользкого материала, ни чем не пахнущего, полупрозрачного, невероятного, невозможного. Сводящего с ума. Но что беспокоило его больше всего? О, отнюдь не стены. Настоящей проблемой было то, что он здесь был не один. Путь все длился, и конца его не было видно, но как бы он не бежал — жуткое Нечто настигало его, и чертова нора становилась ловушкой. Проклятое непонятное существо… Порой страх гнал его сильней инстинктов.
Сейчас он отдыхал. Отмахав порядочное расстояние вдоль по норе, он прервал бег для того чтобы перекусить — тем более что сейчас длился период темноты, во время которого Нечто по какой-то причине не появлялось. Именно за это Хом любил темноту, хоть и еды найти можно было найти совсем чуть-чуть, да и воды едва хватало для утоления жажды. Зато спокойно.
Он зарылся в грунт, разбросанных вокруг. Удача улыбнулась ему — рядом с Проходом обнаружился орешек. Просто подарок, после долгой-то пробежки. Черт возьми, как же болят лапы… По привычке зарывшись в грунт, Хом обнаружил все ту же неизменную преграду. В темноте она казалась просто стеной, и это, черт, успокаивало. Сводит с ума, но по крайней мере стабильно. Эта нора неизменна. Вечна.
Темнота обнимала, укутывала, услужливо набрасывала на глаза плотную повязку. Он все чаще, по нескольку раз на дню благодарил ее за это. Темно, а значит рассудок некоторое время в безопасности… Вот и сейчас он от души радовался, что не может видеть эту странную емкость, в которой обычно находил воду.
Она, видимо, была той же природы, что и Нечто — как бы долго он не бежал, остановившись, он обнаруживал ее неподалеку. Это пугало, но было привычно — в той степени, в которой может быть привычна противоестественная чертовщина. Однако порой Хома пробирало от невыносимых догадок, принесенных дневным светом; особенно ему помнился тот ужас, когда… Когда он обнаружил на ней следы резцов. Его собственных резцов. Следы, оставленные во время предыдущей передышки. И признать жуткую сущность этого предмета внезапно стало предпочтительней, чем альтернативная мысль, состоящая в том, что весь путь — иллюзия, и он заперт здесь навсегда, в безумной тюрьме из гладких полупрозрачных стен… И до сих пор эта мысль преследовала его, хотя Хом и гнал ее изо всех сил. Голова наполнялась расплывчатыми образами в преддверии сна, когда усталость сковывала инстинкт самосохранения, и он всем телом и душой дрожал от страха. Лишь темнота, добрый верный партнер, спасала от этих бед. Темнота — это хорошо. Темнота — это добро. Это мир. Если бы не темнота, да еще если бы не жажда — он бы никогда не подошел бы больше к тому водному предмету, поилке. Мурашки по шерсти.
Попив, Хом решил, что пора в путь. Нужно пройти еще очень много шагов, прежде чем вернется свет. Прочь отсюда, нельзя долго задерживаться на одном месте; он подбежал к Проходу, перебирая лапками в непонятно-вязкой массе, служащей здесь грунтом. Она тоже раздражала, кстати. Инстинктивно он понимал, что это ненормальная поверхность, однако просто-напросто не помнил иного. Смутные воспоминания лишь больно кололи душу, они постепенно испарялись, вытесняемые этим местом.
Проход же терпеливо ждал. Самая большая загадка и единственная надежда оставить весь этот кошмар позади. Ребристый круг, через который каким-то образом удается бежать отсюда, бежать по норе, спасаясь от истощающе-жутких явлений. Собственно, если бы не проход, Хом давно бы сдался на милость этому Нечто. Или свихнулся бы. Или перестал бы есть — единственный действенный способ самоубийства здесь, в Аду. Да, черт возьми, это Ад, и вполне возможно, что Проход — это ловушка, расставленная здесь неимоверно жестоким божеством для того чтобы продлить его, Хома, мучения вплоть до бесконечности… Исключить такую возможность нельзя.
Но пока он не отчаялся окончательно, и потому лапки вновь легли на ребристую поверхность Прохода, и начался бег. Не останавливаться… Старая песня, наверное, спетая его матерью, каждый раз всплывала в памяти, когда он уходил со старого места вдоль по норе:
… Беги, беги, смотри вперед, Тебя твой путь, сынок, зовет.
Сквозь реки сна придешь к мосту Оставив позади Ксанту… В те редкие моменты, когда ему удавалось выбросить из головы все происходящее безумие, он размышлял — что же такое Ксанту?
— Н-да. А это вообще кто? В смысле — он или она?
— Понятия не имею. Может давай его накормим?
— Ну давай.
— Ой, смотри, он опять в колесе бегает… Две девушки сидели на коленях около бутыли, в которой отныне жил хомяк.
Порой свет затмевало ужасающее Нечто, и Хом впадал в панику.
Это было очень неприятно. Свет сменялся тьмой, отрезая ночь ото дня и указывая время для побега — и он бежал, изредка прерываясь на отдых, бежал уже очень долгое время. Инстинкт гнал его, гнал и тянул прочь из этого места, из этой чертовой трубы, или тоннеля, или норы, в которой можно бежать только в одном направлении. В которой стены были из не берущегося на зуб, гладкого и скользкого материала, ни чем не пахнущего, полупрозрачного, невероятного, невозможного. Сводящего с ума. Но что беспокоило его больше всего? О, отнюдь не стены. Настоящей проблемой было то, что он здесь был не один. Путь все длился, и конца его не было видно, но как бы он не бежал — жуткое Нечто настигало его, и чертова нора становилась ловушкой. Проклятое непонятное существо… Порой страх гнал его сильней инстинктов.
Сейчас он отдыхал. Отмахав порядочное расстояние вдоль по норе, он прервал бег для того чтобы перекусить — тем более что сейчас длился период темноты, во время которого Нечто по какой-то причине не появлялось. Именно за это Хом любил темноту, хоть и еды найти можно было найти совсем чуть-чуть, да и воды едва хватало для утоления жажды. Зато спокойно.
Он зарылся в грунт, разбросанных вокруг. Удача улыбнулась ему — рядом с Проходом обнаружился орешек. Просто подарок, после долгой-то пробежки. Черт возьми, как же болят лапы… По привычке зарывшись в грунт, Хом обнаружил все ту же неизменную преграду. В темноте она казалась просто стеной, и это, черт, успокаивало. Сводит с ума, но по крайней мере стабильно. Эта нора неизменна. Вечна.
Темнота обнимала, укутывала, услужливо набрасывала на глаза плотную повязку. Он все чаще, по нескольку раз на дню благодарил ее за это. Темно, а значит рассудок некоторое время в безопасности… Вот и сейчас он от души радовался, что не может видеть эту странную емкость, в которой обычно находил воду.
Она, видимо, была той же природы, что и Нечто — как бы долго он не бежал, остановившись, он обнаруживал ее неподалеку. Это пугало, но было привычно — в той степени, в которой может быть привычна противоестественная чертовщина. Однако порой Хома пробирало от невыносимых догадок, принесенных дневным светом; особенно ему помнился тот ужас, когда… Когда он обнаружил на ней следы резцов. Его собственных резцов. Следы, оставленные во время предыдущей передышки. И признать жуткую сущность этого предмета внезапно стало предпочтительней, чем альтернативная мысль, состоящая в том, что весь путь — иллюзия, и он заперт здесь навсегда, в безумной тюрьме из гладких полупрозрачных стен… И до сих пор эта мысль преследовала его, хотя Хом и гнал ее изо всех сил. Голова наполнялась расплывчатыми образами в преддверии сна, когда усталость сковывала инстинкт самосохранения, и он всем телом и душой дрожал от страха. Лишь темнота, добрый верный партнер, спасала от этих бед. Темнота — это хорошо. Темнота — это добро. Это мир. Если бы не темнота, да еще если бы не жажда — он бы никогда не подошел бы больше к тому водному предмету, поилке. Мурашки по шерсти.
Попив, Хом решил, что пора в путь. Нужно пройти еще очень много шагов, прежде чем вернется свет. Прочь отсюда, нельзя долго задерживаться на одном месте; он подбежал к Проходу, перебирая лапками в непонятно-вязкой массе, служащей здесь грунтом. Она тоже раздражала, кстати. Инстинктивно он понимал, что это ненормальная поверхность, однако просто-напросто не помнил иного. Смутные воспоминания лишь больно кололи душу, они постепенно испарялись, вытесняемые этим местом.
Проход же терпеливо ждал. Самая большая загадка и единственная надежда оставить весь этот кошмар позади. Ребристый круг, через который каким-то образом удается бежать отсюда, бежать по норе, спасаясь от истощающе-жутких явлений. Собственно, если бы не проход, Хом давно бы сдался на милость этому Нечто. Или свихнулся бы. Или перестал бы есть — единственный действенный способ самоубийства здесь, в Аду. Да, черт возьми, это Ад, и вполне возможно, что Проход — это ловушка, расставленная здесь неимоверно жестоким божеством для того чтобы продлить его, Хома, мучения вплоть до бесконечности… Исключить такую возможность нельзя.
Но пока он не отчаялся окончательно, и потому лапки вновь легли на ребристую поверхность Прохода, и начался бег. Не останавливаться… Старая песня, наверное, спетая его матерью, каждый раз всплывала в памяти, когда он уходил со старого места вдоль по норе:
… Беги, беги, смотри вперед, Тебя твой путь, сынок, зовет.
Сквозь реки сна придешь к мосту Оставив позади Ксанту… В те редкие моменты, когда ему удавалось выбросить из головы все происходящее безумие, он размышлял — что же такое Ксанту?
Страница 1 из 2
