Каждый раз, когда я смотрю на бегущую воду, я вспоминаю Ксай-Лу. Каждый раз, когда я вижу рыбацкие сети, я думаю о её ветхой лачуге на берегу Великой Реки.
Добавить в моё избранное
8 мин, 4 сек 149
Таких необходимых там, таких ненужных здесь.
Ксай-Лу ещё угрожающе пораскачивалась надо мной — для острастки. Потом немного уменьшилась и уже нормальным — правда, не особенно любезным -голосом произнесла:
— Не знаю, что за демоны тебя принесли, но так и быть, оставайся до утра. А там, малец, подождёшь других и пойдёшь с ними.
Конечно, утром я никуда не пошёл. Меня накормили хлебом с сыром, напоили маковым отваром — и я уснул в углу камышовой лачуги, накрытый одеялами. А потом остался.
Ксай-Лу за вечность на побережье несколько одичала, но не совсем очерствела.
Так я забыл своё прошлое имя и стал «мальчиком». Я вырос на берегу Великой Реки, ни разу не коснувшись её вод. Ксай-Лу строго-настрого запретила мне это. Да и я не стремился — меня пугал маслянистый блеск Реки, то жадное внимание, с которым вода касалась берегов и смотрела — я клянусь — смотрела на меня. Ждала меня.
По утрам я играл с сокровищами, выброшенными на песок, а вечерами помогал Ксай-Лу распутывать её сети и был не более и не менее несчастлив, чем любой другой ребёнок. Я просто не знал иной жизни.
Трижды я пытался уйти. Первый раз я шёл по бесконечным пескам, пока Ксай-Лу молча смотрела мне вслед. Но горизонт не становился ближе. Я шёл день и ещё ночь, чувствуя на спине пристальный, уязвлённый взгляд. А потом серые пески засыпали мне глаза, и я упал ничком, уже не шевелясь. Очнулся я на своём сплетенном из травы матрасе, лежащем прямо на полу, и ещё долго наблюдал, как Великая Река степенно несет свои воды.
Второй раз я бросил сети и побежал от Реки что есть мочи, но Ксай-Лу только повела рукой — и горизонт вздыбился серыми горами, и я остановился перед ними, задыхаясь от бессилия и гнева. А третий раз я уходил, как тать — ночью, пока старуха дремала, не выпуская сетей из рук. Я почти успел, но тут Ксай-Лу открыла бесцветные глаза и закричала — яростно и страшно.
— Неблагодарный! — вопила она, — Я вырастила тебя, выкормила, дала все, чего только пожелать можно! Чего тебе ещё? Дивных яств, изсканного питья, богатства?
— Свободы, — прохрипел я, падая на землю, придавленный её разочарованием и болью.
Но Ксай-Лу меня не слушала. Она всегда слышала лишь то, что хотела слышать. Когда долгое время живешь один, отвыкаешь принимать в расчёт других. Это я понимаю сейчас, а тогда ненавидел старуху и её гнилую реку, и пустынные берега с их диковинами, и серый песок с серым небом. И себя я тоже ненавидел.
— Ты получишь все, чего захочешь! — Ксай-Лу едва не плакала, умоляя, — Только вернись!
Я покачал головой. И тогда, в великой ярости старуха догнала меня и отрубила мне ноги, чтобы я хотел уйти — и не мог. Чтобы вечно сидел на берегу Великой Реки.
Потом она, конечно, остыла и хмуро извинялась, сдвинув густые седые брови, так что они сомкнулись на переносице одной волной. Дала мне на выбор любые ноги, которые я только пожелаю, мол, бери — не жалко. Я взял первые попавшиеся, не глядя даже на то, подходят ли они мне. Я был зол.
Однажды я сидел и смотрел, как тени медленно входят в Великую Реку и бредут, пока вода не доходят им до колен-пояса-плеч, пока их не накрывает с головой, а они все идут, и кажется, что это не тени, а дно Реки поднимается к небу. И тогда я встал и, превозмогая страх, тоже пошёл к воде.
Когда я коснулся её, во рту стало сухо и горько, когда я ступил по щиколотку, огромная усталость камнем опустилась мне на грудь. А потом мне стало все равно, и я нырнул с головой, смывая себя с себя же, хлебая эту молочную реку, отталкиваясь от её кисельных берегов. И кроме беспамятства мне не нужно было ничего.
Я обыграл тебя, Ксай-Лу, в последний миг подумал я. Но тут жёсткие сети поймали меня, словно краба, и мозолистые руки с силой потянули к берегу. Я брыкался, кричал и задыхался, когда мерзкая вода заливалась мне в лёгкие. Я почти поверил, что хотел умереть.
Потом я лежал лицом в серый песок, и меня тошнило.
— Твоя взяла, — сквозь зубы выплюнула Ксай-Лу, бросая мокрые сети.
— Бери все необходимое и уходи. Убирайся отсюда! Чтоб духу твоего здесь не было! А иначе я сама тебя утоплю в Реке. Довершу начатое, так сказать.
Я переоделся в сухое и взял с собой только немного еды и флягу с чистой водой — жестяную, не серебряную. Я долго шёл и успел тысячу раз отчаяться, пока горизонт не расступился передо мной. Ксай-Лу сидела у Великой Реки отвернувшись и даже не смотрела, как я уходил.
Мне пришлось забыть то, что я помнил, и вспомнить то, что я забыл. Но до сих пор, когда я вижу проточную воду, я думаю о Ксай-Лу и её Великой Реке. Когда я вслушиваюсь в шепот ракушки, той самой ракушки — ухо к уху — мне чудится беспощадный гул воды. Я знаю, что однажды вернусь туда.
Может, я стану распутывать сети, сидя на сером берегу бок-о-бок с бессмертной старухой. Или отправляюсь дальше, через Реку, чью воду я однажды испил до самого дна.
Ксай-Лу ещё угрожающе пораскачивалась надо мной — для острастки. Потом немного уменьшилась и уже нормальным — правда, не особенно любезным -голосом произнесла:
— Не знаю, что за демоны тебя принесли, но так и быть, оставайся до утра. А там, малец, подождёшь других и пойдёшь с ними.
Конечно, утром я никуда не пошёл. Меня накормили хлебом с сыром, напоили маковым отваром — и я уснул в углу камышовой лачуги, накрытый одеялами. А потом остался.
Ксай-Лу за вечность на побережье несколько одичала, но не совсем очерствела.
Так я забыл своё прошлое имя и стал «мальчиком». Я вырос на берегу Великой Реки, ни разу не коснувшись её вод. Ксай-Лу строго-настрого запретила мне это. Да и я не стремился — меня пугал маслянистый блеск Реки, то жадное внимание, с которым вода касалась берегов и смотрела — я клянусь — смотрела на меня. Ждала меня.
По утрам я играл с сокровищами, выброшенными на песок, а вечерами помогал Ксай-Лу распутывать её сети и был не более и не менее несчастлив, чем любой другой ребёнок. Я просто не знал иной жизни.
Трижды я пытался уйти. Первый раз я шёл по бесконечным пескам, пока Ксай-Лу молча смотрела мне вслед. Но горизонт не становился ближе. Я шёл день и ещё ночь, чувствуя на спине пристальный, уязвлённый взгляд. А потом серые пески засыпали мне глаза, и я упал ничком, уже не шевелясь. Очнулся я на своём сплетенном из травы матрасе, лежащем прямо на полу, и ещё долго наблюдал, как Великая Река степенно несет свои воды.
Второй раз я бросил сети и побежал от Реки что есть мочи, но Ксай-Лу только повела рукой — и горизонт вздыбился серыми горами, и я остановился перед ними, задыхаясь от бессилия и гнева. А третий раз я уходил, как тать — ночью, пока старуха дремала, не выпуская сетей из рук. Я почти успел, но тут Ксай-Лу открыла бесцветные глаза и закричала — яростно и страшно.
— Неблагодарный! — вопила она, — Я вырастила тебя, выкормила, дала все, чего только пожелать можно! Чего тебе ещё? Дивных яств, изсканного питья, богатства?
— Свободы, — прохрипел я, падая на землю, придавленный её разочарованием и болью.
Но Ксай-Лу меня не слушала. Она всегда слышала лишь то, что хотела слышать. Когда долгое время живешь один, отвыкаешь принимать в расчёт других. Это я понимаю сейчас, а тогда ненавидел старуху и её гнилую реку, и пустынные берега с их диковинами, и серый песок с серым небом. И себя я тоже ненавидел.
— Ты получишь все, чего захочешь! — Ксай-Лу едва не плакала, умоляя, — Только вернись!
Я покачал головой. И тогда, в великой ярости старуха догнала меня и отрубила мне ноги, чтобы я хотел уйти — и не мог. Чтобы вечно сидел на берегу Великой Реки.
Потом она, конечно, остыла и хмуро извинялась, сдвинув густые седые брови, так что они сомкнулись на переносице одной волной. Дала мне на выбор любые ноги, которые я только пожелаю, мол, бери — не жалко. Я взял первые попавшиеся, не глядя даже на то, подходят ли они мне. Я был зол.
Однажды я сидел и смотрел, как тени медленно входят в Великую Реку и бредут, пока вода не доходят им до колен-пояса-плеч, пока их не накрывает с головой, а они все идут, и кажется, что это не тени, а дно Реки поднимается к небу. И тогда я встал и, превозмогая страх, тоже пошёл к воде.
Когда я коснулся её, во рту стало сухо и горько, когда я ступил по щиколотку, огромная усталость камнем опустилась мне на грудь. А потом мне стало все равно, и я нырнул с головой, смывая себя с себя же, хлебая эту молочную реку, отталкиваясь от её кисельных берегов. И кроме беспамятства мне не нужно было ничего.
Я обыграл тебя, Ксай-Лу, в последний миг подумал я. Но тут жёсткие сети поймали меня, словно краба, и мозолистые руки с силой потянули к берегу. Я брыкался, кричал и задыхался, когда мерзкая вода заливалась мне в лёгкие. Я почти поверил, что хотел умереть.
Потом я лежал лицом в серый песок, и меня тошнило.
— Твоя взяла, — сквозь зубы выплюнула Ксай-Лу, бросая мокрые сети.
— Бери все необходимое и уходи. Убирайся отсюда! Чтоб духу твоего здесь не было! А иначе я сама тебя утоплю в Реке. Довершу начатое, так сказать.
Я переоделся в сухое и взял с собой только немного еды и флягу с чистой водой — жестяную, не серебряную. Я долго шёл и успел тысячу раз отчаяться, пока горизонт не расступился передо мной. Ксай-Лу сидела у Великой Реки отвернувшись и даже не смотрела, как я уходил.
Мне пришлось забыть то, что я помнил, и вспомнить то, что я забыл. Но до сих пор, когда я вижу проточную воду, я думаю о Ксай-Лу и её Великой Реке. Когда я вслушиваюсь в шепот ракушки, той самой ракушки — ухо к уху — мне чудится беспощадный гул воды. Я знаю, что однажды вернусь туда.
Может, я стану распутывать сети, сидя на сером берегу бок-о-бок с бессмертной старухой. Или отправляюсь дальше, через Реку, чью воду я однажды испил до самого дна.
Страница 2 из 3
