Приезжая в новый город, я первым делом посещаю все библиотеки. Муниципалки, ютящиеся в квартире на первом этаже или занимающие небольшой домик, ярко раскрашенный снаружи и пугающий следами пожара и течи внутри. Детские библиотеки с низкими цветными полками и школьными партами вместо столов.
Добавить в моё избранное
14 мин, 22 сек 18868
Мощные здания областных с неизменной широкой лестницей и угрожающе нависающим фасадом, запутанностью переходов и уютными уголками, в которых читателям неловко сидеть — неужели не прогонят? И самые любимые — университетские, чопорные и легковесные одновременно, ведь что еще может получиться при смешении профессорской и студенческой крови. Я бы предпочел студенческую на завтрак. Мастер говорил, в ней больше молодой силы, я же отмечаю, что в ней больше чистоты, как будто знания и опыт могут примешаться грязью к кровяным тельцам.
Сейчас я облюбовал научную библиотеку при университете. Всегда захватывали высокие здания. Мою драгоценную коллекцию лучше всего размещать на высоте, ведь характер книг выше городской суеты. Кроме того, меня позабавило разместиться прямо над залом социально-философских наук и устроить вход в мою скромную незримую библиотеку над «полем битвы», где смотрят ненавидящими слепыми корками друг на друга священные книги и оккультные труды.
Признаться, я случайно нанес вред металлическому стеллажу с Библией, скрывая колдовством вытащенные плиты потолка. От неловкого падения прогнулась полка с богословием. Мои гости иногда подшучивают, что сэр Дэниэл только выглядит худосочным, а на самом деле его рыжая голова очень тяжела, ему следует меньше думать. Лет двести назад Мастер дал такой же совет. Я стоял на коленях и удерживал руками рваную рану на шее, клянясь вампиру в вечной верности. Помню, я так и не донес до места томик Брэма Стокера. «Дракула» — моя первая книга для неживого чтения, но я держу роман в закрытом ящике: страницы до сих пор одуряюще пахнут кровью.
Именно Мастер порекомендовал собирать коллекцию. Этим грешат почти все вампиры, скрашивая тоску по «настоящей» жизни. Тоска проходит с умиранием эпохи. Знакомые теряют молодость, черты лица изменяются под давлением старости. Люди тихо сходят в гробовой покой кладбищ, а ты внезапно осознаешь, что свеж и полон сил, как никогда. Коллекционирование становится приятным хобби.
Я собираю не просто книги, а точки зрения моих ночных братьев. Если вампир брался за перо или ручку, как правило, строчки текли в сторону темы жизни и смерти. Пройдя через болезненный обряд посвящения, мы не можем отречься от увлеченности собственной смертью, и, совсем как живые, ищем смысл нового бытия — личного и родового. Говорят, истину знает лишь Первый Мастер, но он не желает проливать свет на вампирскую ночь, потому мы ищем сами, иногда доверяя найденное бумаге.
В самых старых европейских книгах много времени уделяется христианскому богу и происхождению человека, пусть Библия ни единой строчкой и не упоминает носферату. Я люблю «Евангелие от вампира» автора, пожелавшего скрыть имя во тьме веков. Кожаная обложка украшена перевернутым крестом, знак издательства — змей, обвившийся вокруг Древа Познания, а год пьянит меня, как охота: тысяча шестьсот тридцать второй. Я молод, и моё собрание еще не может похвастаться древностью.«Евангелие» — сокровище, а ещё — подарок Мастера на столетие. Витиеватый язык — как заросли терновника, — обращается к распространенной легенде про вампирического отца, Люцифера, потомки которого противостоят доброму началу людей, божьих детей. Автор силится разбить отождествление вампиров со злом. После обращения мы не утрачиваем мораль, не превращаемся в неразборчивых чудовищ. Исключения лишь подтверждают правила, ведь мы сами ловим озверевших братьев и предаем их второй смерти. Кто-то называет законы способом вампиров выживать и скрываться, но было бы ложным полагать, будто нам милы жестокость и сумасшествие. Имея в арсенале соблазнов плод жажды, носферату пересиливают себя. Автор задает риторический вопрос: разве ж вампирическая аскеза от Дьявола? Люди менее гуманны, чем дети ночи.
Далее безымянный защитник вампиров ссылается на «Откровение Иоанна Богослова» и учение адвентистов. Он кружит вокруг образа Небесного Иерусалима и безгрешной жизни, которую подменяет на превозмогание искушений. Вампиры держаться лучше, чем иные люди. Грех убийства гораздо тяжелее мелких грешков простых смертных, а потому«темный евангелиеписец» возносит вампиров до пьедесталов святых. Только вампиры достаточно святы, чтобы переступить порог божьего града, только вампиры живут так долго, что смогут увидеть Апокалипсис. Небесный Иерусалим — город немёртвых. Но как вампиры сохраняют внутреннюю чистоту племени, не допускают заблудших овец, не дают светлым зернам оскверняться плевелами?
Меня восхищает, что в ту далекую эпоху мой брат-искатель сумел тонко подметить один момент: вампиров тянет на личностей утонченных, творческих и образованных, и именно таковые становятся первыми кандидатами на обращение. Он называет вампиров собирателями знаний, а их будущий Город Вечной Ночи — царством, превосходящим соломоново, ведь легендарный царь был одним мудрецом на своей земле, а Небесный Иерусалим будет переполнен познавшими вечность носферату.
Религия издавна теснится наукой, и в Сорбонне я встретился с одним занятным господином.
Сейчас я облюбовал научную библиотеку при университете. Всегда захватывали высокие здания. Мою драгоценную коллекцию лучше всего размещать на высоте, ведь характер книг выше городской суеты. Кроме того, меня позабавило разместиться прямо над залом социально-философских наук и устроить вход в мою скромную незримую библиотеку над «полем битвы», где смотрят ненавидящими слепыми корками друг на друга священные книги и оккультные труды.
Признаться, я случайно нанес вред металлическому стеллажу с Библией, скрывая колдовством вытащенные плиты потолка. От неловкого падения прогнулась полка с богословием. Мои гости иногда подшучивают, что сэр Дэниэл только выглядит худосочным, а на самом деле его рыжая голова очень тяжела, ему следует меньше думать. Лет двести назад Мастер дал такой же совет. Я стоял на коленях и удерживал руками рваную рану на шее, клянясь вампиру в вечной верности. Помню, я так и не донес до места томик Брэма Стокера. «Дракула» — моя первая книга для неживого чтения, но я держу роман в закрытом ящике: страницы до сих пор одуряюще пахнут кровью.
Именно Мастер порекомендовал собирать коллекцию. Этим грешат почти все вампиры, скрашивая тоску по «настоящей» жизни. Тоска проходит с умиранием эпохи. Знакомые теряют молодость, черты лица изменяются под давлением старости. Люди тихо сходят в гробовой покой кладбищ, а ты внезапно осознаешь, что свеж и полон сил, как никогда. Коллекционирование становится приятным хобби.
Я собираю не просто книги, а точки зрения моих ночных братьев. Если вампир брался за перо или ручку, как правило, строчки текли в сторону темы жизни и смерти. Пройдя через болезненный обряд посвящения, мы не можем отречься от увлеченности собственной смертью, и, совсем как живые, ищем смысл нового бытия — личного и родового. Говорят, истину знает лишь Первый Мастер, но он не желает проливать свет на вампирскую ночь, потому мы ищем сами, иногда доверяя найденное бумаге.
В самых старых европейских книгах много времени уделяется христианскому богу и происхождению человека, пусть Библия ни единой строчкой и не упоминает носферату. Я люблю «Евангелие от вампира» автора, пожелавшего скрыть имя во тьме веков. Кожаная обложка украшена перевернутым крестом, знак издательства — змей, обвившийся вокруг Древа Познания, а год пьянит меня, как охота: тысяча шестьсот тридцать второй. Я молод, и моё собрание еще не может похвастаться древностью.«Евангелие» — сокровище, а ещё — подарок Мастера на столетие. Витиеватый язык — как заросли терновника, — обращается к распространенной легенде про вампирического отца, Люцифера, потомки которого противостоят доброму началу людей, божьих детей. Автор силится разбить отождествление вампиров со злом. После обращения мы не утрачиваем мораль, не превращаемся в неразборчивых чудовищ. Исключения лишь подтверждают правила, ведь мы сами ловим озверевших братьев и предаем их второй смерти. Кто-то называет законы способом вампиров выживать и скрываться, но было бы ложным полагать, будто нам милы жестокость и сумасшествие. Имея в арсенале соблазнов плод жажды, носферату пересиливают себя. Автор задает риторический вопрос: разве ж вампирическая аскеза от Дьявола? Люди менее гуманны, чем дети ночи.
Далее безымянный защитник вампиров ссылается на «Откровение Иоанна Богослова» и учение адвентистов. Он кружит вокруг образа Небесного Иерусалима и безгрешной жизни, которую подменяет на превозмогание искушений. Вампиры держаться лучше, чем иные люди. Грех убийства гораздо тяжелее мелких грешков простых смертных, а потому«темный евангелиеписец» возносит вампиров до пьедесталов святых. Только вампиры достаточно святы, чтобы переступить порог божьего града, только вампиры живут так долго, что смогут увидеть Апокалипсис. Небесный Иерусалим — город немёртвых. Но как вампиры сохраняют внутреннюю чистоту племени, не допускают заблудших овец, не дают светлым зернам оскверняться плевелами?
Меня восхищает, что в ту далекую эпоху мой брат-искатель сумел тонко подметить один момент: вампиров тянет на личностей утонченных, творческих и образованных, и именно таковые становятся первыми кандидатами на обращение. Он называет вампиров собирателями знаний, а их будущий Город Вечной Ночи — царством, превосходящим соломоново, ведь легендарный царь был одним мудрецом на своей земле, а Небесный Иерусалим будет переполнен познавшими вечность носферату.
Религия издавна теснится наукой, и в Сорбонне я встретился с одним занятным господином.
Страница 1 из 5
