Далекие послевоенные годы, маленький приморский городок. Мы поселились в небольшом домике у моря. Это жилье сдавалось довольно дешево, и мама с папой были очень рады такому везению…
Добавить в моё избранное
6 мин, 51 сек 19166
Нам было страшно даже просто войти к ней в комнату, из которой всегда несло плесенью и гнилью, а не то что, заниматься под ее руководством.
Старшая сестра Инна тут же притворилась больной, и так вошла в роль, что вскоре, и правда, заболела. У нее поднялась температура, и заложило горло. Мне предстояло идти на урок одной. Это было еще страшнее. Ровно в девять утра, я стояла на пороге комнаты нашей хозяйки. Через прикрытые ставни едва пробивался дневной свет. В полумраке я едва различала предметы. Комната была заставлена высокими деревянными шкафами, полными старинных книг. Посередине был круглый дубовый стол на слоновых ножках, вокруг него стояли четыре стула с высокими резными спинками. На столе тускло горела керосиновая лампа. Все предметы покрывал толстый слой пыли. Пахло гниющей древесиной и поганками.
Сухой скрипучий голос приказал мне сесть. Я уселась на самый кончик стула, готовая вскочить при первых же признаках опасности. Старая дама тихо сказала:
— Лиля, будь внимательна и постарайся запомнить как можно больше слов и выражений, писать и читать пока не будем.
И она начала называть окружающие нас предметы на французском языке и заставляла меня повторять. К концу урока я выучила немало слов. По виду хозяйки я чувствовала, что она мною довольно. Так прошло десять занятий. Я делала успехи и почти перестала бояться свою учительницу. Инна ко мне так и не присоединилась, а мама уже не настаивала на ее учебе.
Странности начались на одиннадцатом занятии. Гортензия Серапионовна научила меня стихотворению-считалочке. Оно начиналось так:
— Эн, дэ, труа, же ве дан ля буа!
Катр, сан, сис, шерше де серис.
При слове «шерше» я впадала в странное состояние. У меня все плыло перед глазами, и начинали твориться страшные вещи. Скорпиониха гримасничала, разбухала, вспрыгивала на стол, вертелась вокруг своей оси и шипела:
— Шерше, шерше, шерше!
Я вставала, и как во сне, ничего не соображая, начинала что-то искать. Шарила по шкафам, переворачивала пыльные страницы книг и искала, искала, пока резкий голос не вскрикивал:
— Атансьон! Урок окончен.
Я вздрагивала, приходила в себя, вставала из-за стола и молча уходила из комнаты.
На следующих уроках все повторялось сначала. Иногда учительница увеличивалась до размеров книжного шкафа, а иногда превращалась в мышь или какое-нибудь отвратительное насекомое и шипела, шипела:
— Шерше, шерше, шерше!
А я искала, искала, не зная, что надо найти, и ничего не находила.
После таких занятий я начала худеть, бледнеть, потеряла аппетит и сон, но маме ничего не рассказывала, так как боялась мести Скорпионихи. В ее черных властных глазах я читала приказ: «Молчи!» И я молчала. Приближался сентябрь, и нужно было готовиться к школе, я надеялась, что уроки французского прекратятся. Но мама не нарадовалась моим успехам и усиленно подкармливала мою учительницу, тем более что та не скупилась на похвалы в мой адрес.
И вот настал этот ужасный день. Как обычно, шел урок французского, в конце которого я начала повторять слова считалочки:
— Эн, дэ, труа… И впала в транс. Начались бессмысленные поиски чего-то. Но вдруг моя учительница прошипела по-русски:
— Лиля, ищи брошь! Ищи, ты должна ее найти, иначе будет плохо всем!
Наконец-то я поняла, что от меня требовалось. Полезла в шкаф и среди пыльных старинных книг заметила какой-то слабый блеск. Я схватила руками что-то маленькое, ярко блеснувшее при свете керосиновой лампы. Это была золотая брошь в виде скорпиона с зелеными камушками вместо глаз. Вскрикнула:
— Я ее нашла!
И обернулась к столу, за которым еще недавно сидела моя учительница. Но теперь ее не было. На столе, на стопке пыльных бумаг, восседал огромный черный скорпион. Он стоял в угрожающей позе, направив на меня свое смертоносное жало. Не помня себя от ужаса, я схватила тяжелую старинную книгу с полки и швырнула ею в чудовище. Выбегая из комнаты, кинула брошку на стол.
— Мама, мама, там большой скорпион, он чуть не ужалил меня, — плакала я.
Мама встревожено прибежала на мои крики, взяла меня за руку, прижала к себе.
— Там, там, скорпион, — повторяла я в истерике, показывая на комнату хозяйки.
Мама заглянула в комнату Гортензии Серапионовны и увидела страшную картину: под грудой старинных тяжелых фолиантов лежала старуха. Она была мертва, а в ее скрюченных пальцах была крепко зажата прекрасная сияющая брошь-скорпион.
Старшая сестра Инна тут же притворилась больной, и так вошла в роль, что вскоре, и правда, заболела. У нее поднялась температура, и заложило горло. Мне предстояло идти на урок одной. Это было еще страшнее. Ровно в девять утра, я стояла на пороге комнаты нашей хозяйки. Через прикрытые ставни едва пробивался дневной свет. В полумраке я едва различала предметы. Комната была заставлена высокими деревянными шкафами, полными старинных книг. Посередине был круглый дубовый стол на слоновых ножках, вокруг него стояли четыре стула с высокими резными спинками. На столе тускло горела керосиновая лампа. Все предметы покрывал толстый слой пыли. Пахло гниющей древесиной и поганками.
Сухой скрипучий голос приказал мне сесть. Я уселась на самый кончик стула, готовая вскочить при первых же признаках опасности. Старая дама тихо сказала:
— Лиля, будь внимательна и постарайся запомнить как можно больше слов и выражений, писать и читать пока не будем.
И она начала называть окружающие нас предметы на французском языке и заставляла меня повторять. К концу урока я выучила немало слов. По виду хозяйки я чувствовала, что она мною довольно. Так прошло десять занятий. Я делала успехи и почти перестала бояться свою учительницу. Инна ко мне так и не присоединилась, а мама уже не настаивала на ее учебе.
Странности начались на одиннадцатом занятии. Гортензия Серапионовна научила меня стихотворению-считалочке. Оно начиналось так:
— Эн, дэ, труа, же ве дан ля буа!
Катр, сан, сис, шерше де серис.
При слове «шерше» я впадала в странное состояние. У меня все плыло перед глазами, и начинали твориться страшные вещи. Скорпиониха гримасничала, разбухала, вспрыгивала на стол, вертелась вокруг своей оси и шипела:
— Шерше, шерше, шерше!
Я вставала, и как во сне, ничего не соображая, начинала что-то искать. Шарила по шкафам, переворачивала пыльные страницы книг и искала, искала, пока резкий голос не вскрикивал:
— Атансьон! Урок окончен.
Я вздрагивала, приходила в себя, вставала из-за стола и молча уходила из комнаты.
На следующих уроках все повторялось сначала. Иногда учительница увеличивалась до размеров книжного шкафа, а иногда превращалась в мышь или какое-нибудь отвратительное насекомое и шипела, шипела:
— Шерше, шерше, шерше!
А я искала, искала, не зная, что надо найти, и ничего не находила.
После таких занятий я начала худеть, бледнеть, потеряла аппетит и сон, но маме ничего не рассказывала, так как боялась мести Скорпионихи. В ее черных властных глазах я читала приказ: «Молчи!» И я молчала. Приближался сентябрь, и нужно было готовиться к школе, я надеялась, что уроки французского прекратятся. Но мама не нарадовалась моим успехам и усиленно подкармливала мою учительницу, тем более что та не скупилась на похвалы в мой адрес.
И вот настал этот ужасный день. Как обычно, шел урок французского, в конце которого я начала повторять слова считалочки:
— Эн, дэ, труа… И впала в транс. Начались бессмысленные поиски чего-то. Но вдруг моя учительница прошипела по-русски:
— Лиля, ищи брошь! Ищи, ты должна ее найти, иначе будет плохо всем!
Наконец-то я поняла, что от меня требовалось. Полезла в шкаф и среди пыльных старинных книг заметила какой-то слабый блеск. Я схватила руками что-то маленькое, ярко блеснувшее при свете керосиновой лампы. Это была золотая брошь в виде скорпиона с зелеными камушками вместо глаз. Вскрикнула:
— Я ее нашла!
И обернулась к столу, за которым еще недавно сидела моя учительница. Но теперь ее не было. На столе, на стопке пыльных бумаг, восседал огромный черный скорпион. Он стоял в угрожающей позе, направив на меня свое смертоносное жало. Не помня себя от ужаса, я схватила тяжелую старинную книгу с полки и швырнула ею в чудовище. Выбегая из комнаты, кинула брошку на стол.
— Мама, мама, там большой скорпион, он чуть не ужалил меня, — плакала я.
Мама встревожено прибежала на мои крики, взяла меня за руку, прижала к себе.
— Там, там, скорпион, — повторяла я в истерике, показывая на комнату хозяйки.
Мама заглянула в комнату Гортензии Серапионовны и увидела страшную картину: под грудой старинных тяжелых фолиантов лежала старуха. Она была мертва, а в ее скрюченных пальцах была крепко зажата прекрасная сияющая брошь-скорпион.
Страница 2 из 2
