Тяжесть кандалов болезненно оттягивала руку. Забавно — обычно в романах про узников этот лишенный изящества предмет описывается громоздким, непременно проржавевшим, а иногда и покрытым живописной плесенью и слизью…
Добавить в моё избранное
8 мин, 44 сек 19553
«Браслет» же, сковавший руку Дитриха и намертво связавший его с каменной стеной, сиял Лунным Светом — он был серебряным, как и многое в этом странном доме. Дитрих хорошо запомнил, как смеялась Она, когда он заикнулся о некоторых свойствах, приписываемых этому металлу. Она часто смеялась над ним. Смеялась, когда его глаза расширялись, наполняясь одновременно ужасом и восхищением при Ее появлении. Смеялась, когда он так несмело пытался сопротивляться Ей, а потом сам склонял голову так, чтобы Ей было удобнее. Смеялась над его слезами, когда наступало время Ей удалиться — он проклинал Ее и умолял остаться. Да, Она часто смеялась над ним… А еще — Она приходила каждую ночь.
Собственно, эта неприветливая каменная стена, на которой, словно компенсируя недостаточный антураж серебряных оков, так живописно собирались капли воды, эти сияющие кандалы, лишавшие его свободы передвижения, этот одинокий кубок с вином, всегда наполненный лишь наполовину и стоявший на таком расстоянии, чтобы дотянуться до него было для Дитриха проблемой — все это было лишь видимостью. Декорацией для еженощного представления. Потому что днем его непременно освобождали молчаливые слуги — он так и не смог добиться от них ни слова — провожали в весьма комфортабельные покои, где половину дня бывший рыцарь безмятежно спал — восстанавливал силы. Поначалу приучиться спать днем было для него большой проблемой — сказывались годы привычки, но постепенно режим сменился в угоду Ей. В этом доме все происходило в угоду Ей.
Доме? Дитрих не мог быть уверен, где именно он находился — небольшое ли это поместье, огромный замок или подземные пещеры. В тех помещениях, где он бывал, присутствовали окна, но на них непременно оказывались наглухо заколоченные ставни. Когда с наступлением ночи его отводили в это неприглядное помещение с каменными стенами, он считал ступени — но что с того, что их было ровно тридцать пять?
Единственное, что Дитрих мог знать наверняка — это сколько времени он провел в заточении. Тому минуло уже семь дней и шесть ночей, седьмая должна была наступить сегодня… Где-то в отдалении глухо послышался бой курантов, он уже привычно прикован к стене, а значит, скоро он услышит звук, который научился уже различать безошибочно — он немного схож с клацаньем крыльев летучей мыши, если только попробовать в воображении смешать его с вытьем ветра, заблудившегося среди могильных плит. Так шуршит Ее платье. Этого звука он боялся каждую ночь и его же ожидал с необъяснимым и ни с чем не сравнимым нетерпением… Что Она делала с ним? Имели ли здесь место какие-нибудь чары или дело было в Ней самой?
Дитрих уже не мог задаваться этим вопросом, потому что напряженно вслушивался в тишину — он мог различать звук шагов, но не слышал того волнующего шелеста, всегда предшествующего Ее появлению. Причина этого выяснилась тогда, когда тяжелая деревянная дверь распахнулась — казалось, это всегда происходило без вмешательства с Ее стороны — и на пороге показалась Она, как всегда сопровождаемая своим верным псом — Лунным Светом. Последний, казалось, уже не знал, каким еще образом подольститься к хозяйке, несмело трепетал за Ее плечами, от чего прекрасный силуэт казался еще более нереальным… Впрочем, прекрасный ли? Этот вопрос Дитрих задавал себе всегда, едва Она подходила еще на несколько шагов ближе, и он мог, наконец, рассмотреть Ее лицо. Прожигающие насквозь глаза, меняющие свой цвет от алого до темно-вишневого, не были раскосыми — но создавалось впечатление, что их хозяйка непрестанно прищуривает их, словно Спящий не наградил Ее достаточно острым зрением. Брови над ними взлетали вверх черными своенравными стрелами и в то же время всегда будто пребывали нахмуренными, что придавало Ей то ли сердитый, то ли страдальческий вид. Странно сочетались с этим едва ли не кукольные пухлые губы, всегда притягивающие взгляд кровавым оттенком, так резко контрастирующим с бледной кожей. Нос Лунной Красавицы был, пожалуй, даже несколько великоват, а когда Она позволяла рассмотреть Ее профиль, можно было заметить небольшую горбинку, которая в сочетании со всеми чертами лица и ореолом ярко-красных непослушных волос, придавала Ее облику такую головокружительную неправильность, что Дитрих никак не мог назвать Ее прекрасной. Она была божественно ужасна.
А еще она была масаной, хотя для Дитриха, еще недавно считавшего истории о вампирах не более чем сказками, это слово было незнакомым. А Она его не произносила. Она вообще никогда ничего не произносила — только смеялась своим чуть хрипловатым, отнюдь не ласкающим слух, смехом, а еще… урчала. Это урчание, этот звук, выдающий нетерпение проголодавшегося хищника, когда Она присаживалась рядом с ним прямо на каменный пол, безжалостно сминая шелк платья, был самым страшным и самым прекрасным, что Дитрих когда-либо слышал в своей жизни.
Но сегодня не было платья, на масане был надет полупрозрачный пеньюар, едва ли призванный скрывать ее тонкую, почти подростковую фигурку, и именно это вводило Дитриха в ступор.
Собственно, эта неприветливая каменная стена, на которой, словно компенсируя недостаточный антураж серебряных оков, так живописно собирались капли воды, эти сияющие кандалы, лишавшие его свободы передвижения, этот одинокий кубок с вином, всегда наполненный лишь наполовину и стоявший на таком расстоянии, чтобы дотянуться до него было для Дитриха проблемой — все это было лишь видимостью. Декорацией для еженощного представления. Потому что днем его непременно освобождали молчаливые слуги — он так и не смог добиться от них ни слова — провожали в весьма комфортабельные покои, где половину дня бывший рыцарь безмятежно спал — восстанавливал силы. Поначалу приучиться спать днем было для него большой проблемой — сказывались годы привычки, но постепенно режим сменился в угоду Ей. В этом доме все происходило в угоду Ей.
Доме? Дитрих не мог быть уверен, где именно он находился — небольшое ли это поместье, огромный замок или подземные пещеры. В тех помещениях, где он бывал, присутствовали окна, но на них непременно оказывались наглухо заколоченные ставни. Когда с наступлением ночи его отводили в это неприглядное помещение с каменными стенами, он считал ступени — но что с того, что их было ровно тридцать пять?
Единственное, что Дитрих мог знать наверняка — это сколько времени он провел в заточении. Тому минуло уже семь дней и шесть ночей, седьмая должна была наступить сегодня… Где-то в отдалении глухо послышался бой курантов, он уже привычно прикован к стене, а значит, скоро он услышит звук, который научился уже различать безошибочно — он немного схож с клацаньем крыльев летучей мыши, если только попробовать в воображении смешать его с вытьем ветра, заблудившегося среди могильных плит. Так шуршит Ее платье. Этого звука он боялся каждую ночь и его же ожидал с необъяснимым и ни с чем не сравнимым нетерпением… Что Она делала с ним? Имели ли здесь место какие-нибудь чары или дело было в Ней самой?
Дитрих уже не мог задаваться этим вопросом, потому что напряженно вслушивался в тишину — он мог различать звук шагов, но не слышал того волнующего шелеста, всегда предшествующего Ее появлению. Причина этого выяснилась тогда, когда тяжелая деревянная дверь распахнулась — казалось, это всегда происходило без вмешательства с Ее стороны — и на пороге показалась Она, как всегда сопровождаемая своим верным псом — Лунным Светом. Последний, казалось, уже не знал, каким еще образом подольститься к хозяйке, несмело трепетал за Ее плечами, от чего прекрасный силуэт казался еще более нереальным… Впрочем, прекрасный ли? Этот вопрос Дитрих задавал себе всегда, едва Она подходила еще на несколько шагов ближе, и он мог, наконец, рассмотреть Ее лицо. Прожигающие насквозь глаза, меняющие свой цвет от алого до темно-вишневого, не были раскосыми — но создавалось впечатление, что их хозяйка непрестанно прищуривает их, словно Спящий не наградил Ее достаточно острым зрением. Брови над ними взлетали вверх черными своенравными стрелами и в то же время всегда будто пребывали нахмуренными, что придавало Ей то ли сердитый, то ли страдальческий вид. Странно сочетались с этим едва ли не кукольные пухлые губы, всегда притягивающие взгляд кровавым оттенком, так резко контрастирующим с бледной кожей. Нос Лунной Красавицы был, пожалуй, даже несколько великоват, а когда Она позволяла рассмотреть Ее профиль, можно было заметить небольшую горбинку, которая в сочетании со всеми чертами лица и ореолом ярко-красных непослушных волос, придавала Ее облику такую головокружительную неправильность, что Дитрих никак не мог назвать Ее прекрасной. Она была божественно ужасна.
А еще она была масаной, хотя для Дитриха, еще недавно считавшего истории о вампирах не более чем сказками, это слово было незнакомым. А Она его не произносила. Она вообще никогда ничего не произносила — только смеялась своим чуть хрипловатым, отнюдь не ласкающим слух, смехом, а еще… урчала. Это урчание, этот звук, выдающий нетерпение проголодавшегося хищника, когда Она присаживалась рядом с ним прямо на каменный пол, безжалостно сминая шелк платья, был самым страшным и самым прекрасным, что Дитрих когда-либо слышал в своей жизни.
Но сегодня не было платья, на масане был надет полупрозрачный пеньюар, едва ли призванный скрывать ее тонкую, почти подростковую фигурку, и именно это вводило Дитриха в ступор.
Страница 1 из 3
