Тяжесть кандалов болезненно оттягивала руку. Забавно — обычно в романах про узников этот лишенный изящества предмет описывается громоздким, непременно проржавевшим, а иногда и покрытым живописной плесенью и слизью…
Добавить в моё избранное
8 мин, 44 сек 19554
Все шесть ночей, что они встречались в этой мрачной сырой комнате, действо повторялось по одному и тому же сценарию, без каких-либо отклонений, а тот самый шелест Ее платья, который он так жадно желал услышать, был чем-то вроде занавеса перед спектаклем. Означает ли смена костюмов смену репертуара? Тогда почему он, Дитрих, так же как и все предыдущие разы, одет в кожаные штаны и белоснежную блузу, на которой так нелепо и так притягательно потом выглядят капли крови… Тревога и страх, успевшие было почти оставить Дитриха за эти шесть ночей, теперь снова возвращались к нему, безмолвными зрителями усаживаясь напротив, а он все не мог оторвать взгляда от приближающейся масаны. Ему казалось — стоит только посмотреть в Ее горящие всеми оттенками смерти глаза, и он поймет… поймет, как решится его судьба.
Долго ли может так продолжаться? Долго ли он сможет выдерживать Ее еженощные визиты, Ее иглы на своей шее, когда удушливой волной накатывает страх и болезненное наслаждение, словно в том, чтобы отдавать Ей свою кровь есть особый смысл для него… Она всегда могла вовремя остановиться — так, что все, что он чувствовал — лишь легкая слабость и головокружение, которые проходили, стоило ему лишь восстановить силы за день. Восстановить для того, чтобы Она снова смогла выпить его — пока не до дна. Пока?
Масана прошла наконец эти мучительно долгие десять шагов, отделявшие узника от двери, и опустилась рядом с ним на колени. Похоже, хотя бы оставшаяся часть ритуала была незыблемой. Улыбнувшись Дитриху, Она подняла с пола кубок с вином и протянула мужчине. Страшной была та улыбка! Казалось, так может улыбаться безумец или палач, когда просит прощения у жертвы, прежде чем отрубить ей голову. Уголки губ чуть нервно подрагивали, а верхняя немного приподымалась, обнажая наконец иглы. С момента их появления Дитрих обычно был не способен сосредоточиться на чем-либо другом, лишь смотрел на них умоляющим и завороженным взглядом, вплоть до того момента, как они оказывались на его яремной вене… Но сегодня, похоже, все и правда было по-другому, потому что рыцарь не мог оторвать взгляда от лица масаны, все всматривался в него пристально, словно ища ответы на свои вопросы, и впивался в горящие сердцевиной пламени глаза прекрасной убийцы. Всматривался, но все же ослушаться не смел, а потому принял из Ее рук кубок и, послушно сделав глоток вина, тут же вернул его обратно масане. Она пила жадно, будто была лишена этого весь день, и одинокая капля сорвалась с Ее губ, падая на белое кружево и тут же словно разъедая его расплывающимся пятном. Дитрих наблюдал за этой предвестницей крови и теперь уже не смел поднять взгляд на Нее, боясь увидеть в Ее глазах подтверждение своей догадки, свой приговор… Где-то далеко, словно в другой реальности, глухо ударили куранты. Дитрих вздрогнул — как, неужели уже час провела с ним масана, и за этот час он еще не успел надышаться Ею? Когда часы подадут голос в четвертый раз, Она уйдет — рыцарь знал это наверняка, знал, но не представлял себе, как использовать оставшиеся в его распоряжении крупицы времени, пока Лунная Убийца не исчезнет.
Она сама разрешила его сомнения — поднялась с пола — легко, будто танцуя. Послышались звуки скрипки. Тоскливые, дотрагивающиеся до сердца бесцеремонно и наверняка, заставляющие сцепливать зубы, чтобы лицо не приобретало такое печальное, неподобающее мужчине выражение. Масана же сделала несколько маленьких, но торопливых шажков назад, к двери — только тогда Дитрих рассмотрел, что она была босая. Белые, будто прозрачные пальцы Ее ног, казалось, не дотрагивались до холодного каменного пола. Лунный Свет, все еще проникающий в оставшуюся открытой дверь, радостно лизнул стан хозяйки, раскрыл Ей свои серебристые объятия, в которых масана стала выглядеть и вовсе бесплотным духом, единственной материальной частью которого были ярко-красные волосы, взметнувшиеся напуганным пламенем при резком повороте Ее головы.
Звуки скрипки стал чуть отчетливее, и масана потянулась вверх, становясь на носочки и смыкая пальцы над головой. Дитрих мог видеть каждую черточку Ее напрягшегося при этом движении тела, хотя ощущение, что оно стало прозрачным, словно сотканным все из того же Лунного Света, все усиливалось. К несмелой партии скрипки присоединился тревожный голос органа, и масана начала танцевать… … Иногда Дитриху казалось, что все Ее движения лишь проносятся в его воображении, а на самом деле Она все так же сидит рядом с ним, улыбаясь своей жутковатой улыбкой, а может, и вовсе ушла уже, потому что часы — подлые обманщики — поспешили пробить в четвертый раз. Иногда — что Ее движения настолько быстры и стремительны, что он попросту не успевает их рассмотреть, видя лишь становившееся все более нестерпимым серебристое сияние, среди которого то и дело вспыхивали хищным светом два тлеющих уголька Ее глаз. Иногда — что Она уже давно замерла, обернулась тонкой дымкой, которая исчезнет, стоит лишь подуть слабому ветерку. И тогда Дитрих боялся дышать — а вдруг это вспугнет эфемерное видение?
Долго ли может так продолжаться? Долго ли он сможет выдерживать Ее еженощные визиты, Ее иглы на своей шее, когда удушливой волной накатывает страх и болезненное наслаждение, словно в том, чтобы отдавать Ей свою кровь есть особый смысл для него… Она всегда могла вовремя остановиться — так, что все, что он чувствовал — лишь легкая слабость и головокружение, которые проходили, стоило ему лишь восстановить силы за день. Восстановить для того, чтобы Она снова смогла выпить его — пока не до дна. Пока?
Масана прошла наконец эти мучительно долгие десять шагов, отделявшие узника от двери, и опустилась рядом с ним на колени. Похоже, хотя бы оставшаяся часть ритуала была незыблемой. Улыбнувшись Дитриху, Она подняла с пола кубок с вином и протянула мужчине. Страшной была та улыбка! Казалось, так может улыбаться безумец или палач, когда просит прощения у жертвы, прежде чем отрубить ей голову. Уголки губ чуть нервно подрагивали, а верхняя немного приподымалась, обнажая наконец иглы. С момента их появления Дитрих обычно был не способен сосредоточиться на чем-либо другом, лишь смотрел на них умоляющим и завороженным взглядом, вплоть до того момента, как они оказывались на его яремной вене… Но сегодня, похоже, все и правда было по-другому, потому что рыцарь не мог оторвать взгляда от лица масаны, все всматривался в него пристально, словно ища ответы на свои вопросы, и впивался в горящие сердцевиной пламени глаза прекрасной убийцы. Всматривался, но все же ослушаться не смел, а потому принял из Ее рук кубок и, послушно сделав глоток вина, тут же вернул его обратно масане. Она пила жадно, будто была лишена этого весь день, и одинокая капля сорвалась с Ее губ, падая на белое кружево и тут же словно разъедая его расплывающимся пятном. Дитрих наблюдал за этой предвестницей крови и теперь уже не смел поднять взгляд на Нее, боясь увидеть в Ее глазах подтверждение своей догадки, свой приговор… Где-то далеко, словно в другой реальности, глухо ударили куранты. Дитрих вздрогнул — как, неужели уже час провела с ним масана, и за этот час он еще не успел надышаться Ею? Когда часы подадут голос в четвертый раз, Она уйдет — рыцарь знал это наверняка, знал, но не представлял себе, как использовать оставшиеся в его распоряжении крупицы времени, пока Лунная Убийца не исчезнет.
Она сама разрешила его сомнения — поднялась с пола — легко, будто танцуя. Послышались звуки скрипки. Тоскливые, дотрагивающиеся до сердца бесцеремонно и наверняка, заставляющие сцепливать зубы, чтобы лицо не приобретало такое печальное, неподобающее мужчине выражение. Масана же сделала несколько маленьких, но торопливых шажков назад, к двери — только тогда Дитрих рассмотрел, что она была босая. Белые, будто прозрачные пальцы Ее ног, казалось, не дотрагивались до холодного каменного пола. Лунный Свет, все еще проникающий в оставшуюся открытой дверь, радостно лизнул стан хозяйки, раскрыл Ей свои серебристые объятия, в которых масана стала выглядеть и вовсе бесплотным духом, единственной материальной частью которого были ярко-красные волосы, взметнувшиеся напуганным пламенем при резком повороте Ее головы.
Звуки скрипки стал чуть отчетливее, и масана потянулась вверх, становясь на носочки и смыкая пальцы над головой. Дитрих мог видеть каждую черточку Ее напрягшегося при этом движении тела, хотя ощущение, что оно стало прозрачным, словно сотканным все из того же Лунного Света, все усиливалось. К несмелой партии скрипки присоединился тревожный голос органа, и масана начала танцевать… … Иногда Дитриху казалось, что все Ее движения лишь проносятся в его воображении, а на самом деле Она все так же сидит рядом с ним, улыбаясь своей жутковатой улыбкой, а может, и вовсе ушла уже, потому что часы — подлые обманщики — поспешили пробить в четвертый раз. Иногда — что Ее движения настолько быстры и стремительны, что он попросту не успевает их рассмотреть, видя лишь становившееся все более нестерпимым серебристое сияние, среди которого то и дело вспыхивали хищным светом два тлеющих уголька Ее глаз. Иногда — что Она уже давно замерла, обернулась тонкой дымкой, которая исчезнет, стоит лишь подуть слабому ветерку. И тогда Дитрих боялся дышать — а вдруг это вспугнет эфемерное видение?
Страница 2 из 3
