Как-то однажды в мае разразился сильнейший дождь, и все прохожие, что прохаживались на свежем воздухе насчет себе подобных, стали срочно искать себе крышу. Лишь один человек под дырявым зонтиком брел себе неторопливо, не изменяя шага и не вбирая голову в плечи, как черепаха, а вода щедро и беспрепятственно струилась по его длинным волосам, стекая с их концов на лицо и плечи.
Добавить в моё избранное
5 мин, 29 сек 7273
— Что же ты? — кричали ему со всех сторон.
— Беги с нами.
— Стоит ли так спешить, уважаемые? — говорил он, посмеиваясь.
— Разве кругом не такой же дождь, как здесь и теперь?
Его не понимали и, смеясь, показывали на него пальцем.
Дождь тем временем оборотился ливнем. Деревья суетились листвой, как болтливые кумушки, побитая трава приникла к земле, а тяжелые струи хлестали по земле, как цепом, и обмолачивали людей, словно снопы на току. Хорошо еще, что большая часть людей уже попряталась — местные разбежались по домам и семьям, чужаки сгрудились под карнизами и навесами, боязливо поглядывая на взбухшее серое небо. А наш путник всё брел и брел куда-то без видимой цели, меся дряхлыми подошвами своих башмаков обочину раскисшей дороги и обходя стороной самые безнадежные лужи, и капли весело барабанили по остову его зонта.
— Смотри, размокнешь, точно бублик в кипятке! — кричали ему вслед.
— А мне по фигу: размокну, так мягче стану, — отзывался он.
— Все в мире дождь; всё, как и он, приходит невесть откуда и снова уходит непонятно куда.
Так он шел и даже напевал себе под нос какую-то незатейливую мелодийку.
В другой раз, поздним летом, его вместе с другими захватил ураган. Пыль клубами неслась по середине улицы, горделивые тополя и старые, коренастые березы ломались пополам, как простые щепки, с крыши срывало железный лист, со стен — фанерные щиты объявлений, и они скакали по мостовой, будто гигантские лягушки. Даже кресты с иных церквей сронило наземь со страшным грохотом и переполохом. Всех живущих уже давно разогнало по более-менее тихим углам; однако те, кто ж таки высовывал из задернутых гардин свой робкий нос, божились, что своими очами видели нашего неизбывного странника. Он будто бы пролетал по улице верхом на жёлтом смерчике, похожем на песчаную змею, и драный зонтик был ему вместо руля и ветрил сразу.
— Хоть за столб уцепись, — пытались они крикнуть ему сквозь стекло и плотную ткань.
— Ветер такой, что и убить тебя ему недолго!
— А мне по фигу, — отмахивался он на лету.
— Во всем мире нынче ветер; но страшен он лишь тем великим, чья голова в облаках, а корни в земле. Я же — мелкая пушинка, крылатое семечко: в какую землю уронят, в той и прорасту.
Вынесло его из города в поле, а в поле ветру уже не стало обо что ударить человека и ударив — погубить; только и мог он, что нести путника по своей воле-прихоти. Но велика ли цена такой воле, если тот, кто испытывает её на себе, упрямо не желает ответить на вызов?
В третий раз, когда на дворе стояла уже настоящая зима, разразилась нешуточная вьюга. День сравнялся с ночью, вечер — с утром. С кровель рвались кверху белые рукава, взлетали заполошно кверху, сугробы кипели морской пеной, над ними роились и кишели огромные снежные мухи. А посреди всего хаоса синяя метель разворачивала рулоны и трубы своих шелков, свитки своих письмен, опуская их с низко стоящих небес, и фонари бросали в нее пучки стрел, золотые копья своих лучей. В свете фонарей видели те, кто смотрел из темных окон, некое подобие сахарной головы или небольшой горки рядом со стеной; гора эта еле подвигалась против ветра. Когда метель перестала и выглянуло ясное солнце, гора подтаяла и обвалилась книзу — это снова был путник, весь мокрый от костей зонта до калош.
— Зайди куда-нибудь, обсохни и погрейся, — посоветовали ему.
— Не дай бог, простудишься. Еще и покормят тебя, если повезет.
— По фигу, — усмехнулся он.
— Солнышко высушит, солнышко и вылечит. Да и не голодный я вовсе.
С тем и убежал от своих доброхотов.
Катящийся камень не обрастает мохом, бродячий человек — домом. Наш герой не обзавелся ни семьей, ни крышей, ни корнями, ни якорем. Когда же ему указывали на эти обстоятельства и предлагали изменить жизнь к лучшему, отвечал своим обычным присловьем, порой слегка его раскудрявливая.
Тем не менее случались люди, которые кормили его и укрывали от непогоды и злополучия, и становилось таких больше и больше с каждым годом.
Простой голыш, который постоянно шлифуют морские волны, может иногда сделаться не хуже иного самоцвета. Вот и наш странник — ничем не болел, почти не старел и казался едва ли не моложе себя прежнего.
Всякий идущий оставляет след на земле: он же, казалось, летел над нею. Зло к нему не прилипало, добро он принимал и творил походя. Выслушивал все жалобы — и не выдавал ровным счетом ничего, кроме своей коронной фразы: «Это всё по фигу!» и сопровождающих ее вариаций. Почему-то сие служило отменным утешением. Шли к нему и с тайной, иногда до того стыдной и неудобь сказуемой, что ему приходилось угадывать ее и проговаривать самому: тайну эту забирал он себе, и она пропадала в его душе, как жаба в бездонном колодце. А по поверхности кругами расходилось его коронное:«По фигу, фигушки, на фиг!
— Беги с нами.
— Стоит ли так спешить, уважаемые? — говорил он, посмеиваясь.
— Разве кругом не такой же дождь, как здесь и теперь?
Его не понимали и, смеясь, показывали на него пальцем.
Дождь тем временем оборотился ливнем. Деревья суетились листвой, как болтливые кумушки, побитая трава приникла к земле, а тяжелые струи хлестали по земле, как цепом, и обмолачивали людей, словно снопы на току. Хорошо еще, что большая часть людей уже попряталась — местные разбежались по домам и семьям, чужаки сгрудились под карнизами и навесами, боязливо поглядывая на взбухшее серое небо. А наш путник всё брел и брел куда-то без видимой цели, меся дряхлыми подошвами своих башмаков обочину раскисшей дороги и обходя стороной самые безнадежные лужи, и капли весело барабанили по остову его зонта.
— Смотри, размокнешь, точно бублик в кипятке! — кричали ему вслед.
— А мне по фигу: размокну, так мягче стану, — отзывался он.
— Все в мире дождь; всё, как и он, приходит невесть откуда и снова уходит непонятно куда.
Так он шел и даже напевал себе под нос какую-то незатейливую мелодийку.
В другой раз, поздним летом, его вместе с другими захватил ураган. Пыль клубами неслась по середине улицы, горделивые тополя и старые, коренастые березы ломались пополам, как простые щепки, с крыши срывало железный лист, со стен — фанерные щиты объявлений, и они скакали по мостовой, будто гигантские лягушки. Даже кресты с иных церквей сронило наземь со страшным грохотом и переполохом. Всех живущих уже давно разогнало по более-менее тихим углам; однако те, кто ж таки высовывал из задернутых гардин свой робкий нос, божились, что своими очами видели нашего неизбывного странника. Он будто бы пролетал по улице верхом на жёлтом смерчике, похожем на песчаную змею, и драный зонтик был ему вместо руля и ветрил сразу.
— Хоть за столб уцепись, — пытались они крикнуть ему сквозь стекло и плотную ткань.
— Ветер такой, что и убить тебя ему недолго!
— А мне по фигу, — отмахивался он на лету.
— Во всем мире нынче ветер; но страшен он лишь тем великим, чья голова в облаках, а корни в земле. Я же — мелкая пушинка, крылатое семечко: в какую землю уронят, в той и прорасту.
Вынесло его из города в поле, а в поле ветру уже не стало обо что ударить человека и ударив — погубить; только и мог он, что нести путника по своей воле-прихоти. Но велика ли цена такой воле, если тот, кто испытывает её на себе, упрямо не желает ответить на вызов?
В третий раз, когда на дворе стояла уже настоящая зима, разразилась нешуточная вьюга. День сравнялся с ночью, вечер — с утром. С кровель рвались кверху белые рукава, взлетали заполошно кверху, сугробы кипели морской пеной, над ними роились и кишели огромные снежные мухи. А посреди всего хаоса синяя метель разворачивала рулоны и трубы своих шелков, свитки своих письмен, опуская их с низко стоящих небес, и фонари бросали в нее пучки стрел, золотые копья своих лучей. В свете фонарей видели те, кто смотрел из темных окон, некое подобие сахарной головы или небольшой горки рядом со стеной; гора эта еле подвигалась против ветра. Когда метель перестала и выглянуло ясное солнце, гора подтаяла и обвалилась книзу — это снова был путник, весь мокрый от костей зонта до калош.
— Зайди куда-нибудь, обсохни и погрейся, — посоветовали ему.
— Не дай бог, простудишься. Еще и покормят тебя, если повезет.
— По фигу, — усмехнулся он.
— Солнышко высушит, солнышко и вылечит. Да и не голодный я вовсе.
С тем и убежал от своих доброхотов.
Катящийся камень не обрастает мохом, бродячий человек — домом. Наш герой не обзавелся ни семьей, ни крышей, ни корнями, ни якорем. Когда же ему указывали на эти обстоятельства и предлагали изменить жизнь к лучшему, отвечал своим обычным присловьем, порой слегка его раскудрявливая.
Тем не менее случались люди, которые кормили его и укрывали от непогоды и злополучия, и становилось таких больше и больше с каждым годом.
Простой голыш, который постоянно шлифуют морские волны, может иногда сделаться не хуже иного самоцвета. Вот и наш странник — ничем не болел, почти не старел и казался едва ли не моложе себя прежнего.
Всякий идущий оставляет след на земле: он же, казалось, летел над нею. Зло к нему не прилипало, добро он принимал и творил походя. Выслушивал все жалобы — и не выдавал ровным счетом ничего, кроме своей коронной фразы: «Это всё по фигу!» и сопровождающих ее вариаций. Почему-то сие служило отменным утешением. Шли к нему и с тайной, иногда до того стыдной и неудобь сказуемой, что ему приходилось угадывать ее и проговаривать самому: тайну эту забирал он себе, и она пропадала в его душе, как жаба в бездонном колодце. А по поверхности кругами расходилось его коронное:«По фигу, фигушки, на фиг!
Страница 1 из 2
